Глава 21. Затишье

— Акулина, останься с княжной, к окнам не подходите, я сейчас на несколько минут спущусь и сразу вернусь. Не хочу Фирса Демидовича одного оставлять, кто их знает, не слишком уж добрая ситуация. И если что, то бегите на задний двор и в карету. Демьян вас вывезет. А мы придержим...

Роман, как унёс на руках также и вернул меня в спальню, со всей осторожностью положил на кровать, поцеловал в лоб, и, отдав приказ Акулине, вышел.

А рысь осталась со мной.

— Он теперь твой хозяин, иди и охраняй его! — шепчу ей, потому что тяжело, когда она рядом. И без её давящей магии плохо, так ещё и она продолжает настаивать на своём.

«Ты мне не указ, за кем мне смотреть, сама решаю!»

— Мне плохо, когда ты рядом! — продолжаю настойчиво шептать, глядя в угол комнаты, чем очень пугаю Акулину.

«Тебя бы в живых не было сейчас, не будь меня рядом!» — проворчала рысь, зло взглянула на Мурку и вышла сквозь стену. Понимаю, что нельзя с ней так. Обидится, потеряем магию, но и терпеть её давящее присутствие – тоже нет никакого желания, ладно бы желания, сил нет.

— Госпожа, вы себя как чувствуете, со стулом-то разговариваете, это ж от страха?

— Ой. Акулина, не обращай внимание, у нас здесь призраки всякие разгуливают, да не пугайся, для тебя безобидные. Само́й всё это страшно до жути, однако не призраки сейчас страшны, а люди, какие стоят под окнами. И когда всё это закончится. Дожить бы…

Девушка, подчиняясь моей тревоге, подбежала к окну и выглянула, как раз в тот момент, когда Юрий развернулся и сбежал:

— Князь-то наш сбежал. Какой-то свиток ему Роман Андреевич протянул, а наш-то как чёрт от ладана. Вот ненормальный… Куда-то все засобирались, уезжают бояре и Фирс Демидович и Архип Павлович с ними, — она пересказывает всё, что видит, а я сижу, не шевелясь. Боюсь даже думать о Юрии, он точно головой рехнулся.

Несколько минут мы ещё слышали сутолоку и, наконец, всё стихло.

— Пойду чай, что ли, согрею, всё равно до утра не уснём, с такими-то гостями, поди Фирса Демидовича ждать будем. Куда-то поехали, может князя ловить.

Она проворчала, взглянула на меня и вышла. Чай бы хорошо, а то замёрзла я, не стоя на улице, а больше от страха, холода и не почувствовала.

Только примирилась с мыслью, что всё, случившееся – часть представления, и о нём можно бы забыть, как о дурном сне, но нет, пришли и напомнили, неймётся им, не могут смириться с тем, что я выжила? Теперь запугать решили, наверное, так хотят изгнать меня куда подальше, чтобы и думать про Москву забыла.

— Ох, Мурка, когда всё беспокойство закончится?

— Когда? Тогда новое начнётся, и бедной девкой жить не сахар, и княжной не мёд! Но жених-то у тебя ладный, вот и радуйся, — деловито проворчала кошка и улеглась рядом, кажется, я слышу её приятное мурчание.

Но всё равно тревога не отпускает.

— Как ты? Испугалась? Но Фирс Демидович с Архипом взялись за дело, бояре, сами того не ожидая, дали добро на работу нашей Магической управы, а раз так, то все преступления раскроют, — Роман осторожно приоткрыл дверь, убедился, что сижу и вид у меня приличный, вошёл.

— А куда уехали? Князя ловить? Раз я невинная, а он надо мной расправу учинил, стало быть, его надо наказать. Но вот как? Он же при власти.

— Они поехали на могилу его матери, один боярин сказал неприятное, что Голицын свою матушку ведьмой, как и тебя назвал, вот решили посмотреть и правду открыть.

Уж этот день не перестанет меня удивлять, сижу, рот открывши. Точно у ненормального Юрия разум помутился, доигрался со своими приспешниками, но в памяти вдруг вспыхнул, как спичка в темноте, разговор моего отца с каким-то человеком, может, даже родственником Натальи Голицыной.

— А ведь было дело одно, к моему отцу знакомый приезжал и как-то очень сетовал, что хотел родственницу Наталью проведать, но Борис Голицын не пустил на порог, да её муж вообще не выпускал на люди. Она как затворница жила. Моё дело девичье, всех сплетен не знаю, но только то, что с ней жестоко обходились, померла она более десяти лет назад, и похоронил её муж так тихо, что о смерти только по панихиде в соборе и узнали люди. Мы об этом никогда не говорили, мама однажды упрекнула отца, что он был влюблён в эту женщину, но та предпочла ему Бориса. Чужая семья – потёмки.

— Вот так новость, очень похоже на убийство, так тихо хоронят, если хотят скрыть следы преступления. Надо бы расспросить старых служанок, десять лет срок большой. Но уверен, что Фирс Демидович разберётся. У нас с тобой другие проблемы, радость моя, — Роман улыбнулся и, как бы заговаривая меня, чтобы не испугать, осторожно подкрался и присел рядом. А мне приятно, но снова появилось давящее чувство, конечно, рысь тоже здесь.

— Да и первая проблема, я не могу с тобой рядом даже сидеть, магия рыси придавливает, она так настойчиво меня заставляет принять силу.

Говорю и кошусь на призрачную кошку, развалившуюся на ковре у входа, сказали же с Орловым быть, вот она и пришла. Но стоило о ней заговорить, подняла голову, ждёт, когда я соглашусь? Но Роман Андреевич тут же надежды и чаянья рыси отмёл:

— Катерина Матвеевна и Феня категорически против того, чтобы ты принимала боевую магию. Думаю, что нам придётся завтра же утром уехать в Новь-град, там и решить эту дилемму, страшного ничего не произойдёт, просто магия войдёт в меня, но под надзором нашего Фени.

— А Феня — это кто?

Тут Мурка подняла голову, прищурила яркие глаза и с гордостью произнесла:

— Он древнее божество, был главой большого племени, покровителем, может, на лиса похожий, может, и как вот эта ваша рысь, но разумности в нём на сотню мудрецов. И он всегда своим хозяевам на помощь идет, порой и себя не щадит. Вот бы вашей рыси у него уму-разуму подучиться, а то со своей кошачьей гордыней и княжну со свету чуть не сжила, — проворчала, не стесняясь своей огромной соперницы, а мы лишь переглянулись. Вот уж воистину, нам таких магических распрей и не понять. Что чувствует рысь, почему так настойчиво добивается единения, хотя от этого всем только хуже, никто из нас и понять не может, и она молчит.

И сейчас внимания на Муркины увещевания не обратила. Повернулась на другой бог, будто и не касается её эти слова.

Но магия незаметно отступила. Прибрала рысь силу свою?

— Ух! Даже дышать легче, а то вдох-то делаю, а воздух-то в горле застревает и дальше не идёт. Не могу я с этой магией справится, даже сейчас, вроде не приняла, а страдаю. И с чего такое отторжение, вот вы же её почти не замечаете? — мне, правда, стало снова полегче, рысь сжалилась и перестала угнетать своей силищей.

А вот у жениха моего лицо сделалось серьёзным.

— Приляг, милая, на подушку, закрой глаза, не пугайся. Я осмотр-то сделать и не успел, только мельком взглянул, голову-то потерял и завалился от избытка чувств.

Он помог мне лечь, и рукой провёл вдоль тела и где ведёт, там теплом согревает. Приятно до мурашек, так бы и лежала. Страх рассеивается, чувствую, что это его заслуга, что я после утреннего кошмара, не чувствую в себе душевной боли, он эту чернь забрал, а теперь нашёл что-то ещё?

— Ты что-то чувствуешь? Почему руку от груди не убираешь? — сказала такое и смутилась, как можно при юноше, да про грудь…

— Да в тебе какая-то магическая «заглушка», право слово, она старая, как с рождения, кто-то на тебе провёл обряд, вижу, как пуповину обрезали, и тогда сделали, запретили тебе магию принимать, вот отчего у тебя такая слабость и рысь действует удушающе. Но силы в тебе, несомненно, есть, как семечко, а прорасти не может.

— А это хорошо или плохо, что меня кто-то магии лишил? Может, отец?

— Для простого человека – хорошо. Это как оберег, а тебе скорее во зло. Сила-то есть, и вот родовая магия вокруг ходит, а ты как пустой сосуд. А с чем сие связано? Может предсказание какое-то? Надо бы книгу твоего отца отыскать, там он явно какие-то заметки оставил.

Мне вдруг стало обидно, как так родители со мной поступили, у мамы магия была, у отца вообще силища, а меня лишили, была бы во мне магическая сила, посмел бы меня обидеть Юрий, как же…

— Найдём, всё найдём и поправим. Главное, лярвы в тебе нет, Юрий тебя не отравил, и рысь теперь знает, что у тебя запрет на неё, уже половина дела…

— Глупые вы, люди! Я же сразу тебе, князь, сказала, что в ней словно кол осиновый вбит, потому и не принимает, и не чувствует, она и тебя токмо умом любит, а не сердцем. Сердце-то у неё каменное, — прошипела рысь и молнией влетела на кровать, нависла надо мной и смотрит в глаза.

Хочется крикнуть от обиды, что некаменное, нормальное у меня сердце и страх я чувствую и обиду, и даже любовь, кажется…

Роман положил свою жаркую, крепкую руку на грудь, туда, где чувствует эту «пробку» прям на самое сердце. И меня вдруг встряхнуло. Жаром по телу пробежала сила, но не моя, а его. Желание это или лечение, но я впервые ощутила силу своего сердца.

Лежу, боюсь вдохнуть и пошевелиться, да меня вдруг дошло ужасное, это запрет-то на настоящую любовь. Вот сейчас он совсем чуть-чуть приоткрыл во мне настоящие чувства, и оказалось, что до этого я и не жила, и не чувствовала. Вот, оказывается, как они буровозят-то силы любви, всё вмиг смешалось, встрепенулось, и я засияла…