Глава 4. Горькая малина

Третий день Юрий Борисович находит себя в неприятном смятении. Хотя и вида челяди не показывает, но нарастающее недовольство множится и прекратить сие закипание всё сложнее.

— Ваше сиятельство, в Думу бы проехать, вы же собирались, совет держать…

Дьяк, опасаясь господского гнева, остановился поодаль, и очень тихо шепчет, напоминая о делах. А сам уже трижды подумал, что бабу бы князю найти, и всем спокойнее станет. Ох, оно мужское начало, покоя от ретивости нет, а ещё весна на пороге, уж по весне-то…

— Что ты сказал? — сделав вид, что читает важное донесение, Юрий Борисович раздражённо переспросил.

— Весна на пороге, ой, не про то я, а про Думу, надо бы проехать. Есть сведения, что из Новь-града к нам князья едут с великим посольством, — еще тише повторил донесение, смущаясь, что ляпнул про весну лишнего, — хорошо, не про бабу…

— Весна, говоришь. Посольство? Подождут. Я вчера послал за девицами, две боярышни, и одна графиня, польская полукровка, хороша, очень хороша.

— Виринея Казимировна. Да помним такую, строптивая, не с первого раза приехали к вам на смотрины. После того как её отвергли, и вовсе не поедет.

Юрий поднял голову и внимательно посмотрел на дьяка, удивился, что есть кто-то в его вотчине, да ещё нерусские и такие строптивые.

— А что её так задело? Графиня, только титул из богатства и остался, земель – тьфу, коту вздремнуть негде, доходы тоже так себе. Да, красивая, но…

На этом слове «красивая» в сознании вдруг вспыхнул огонь. Перед глазами чуть не искры.

Швырнул письмо, какое читал, вскочил из-за стола и, оттолкнув испуганного дьяка, выбежал из кабинета.

Сам не понял, как оказался в старой части дворца, прошёл в маленькие кельи, где живёт самая последняя прислуга. Открыл дверь своим ключом и на пороге замер…

— Что ты со мной сделала? — прохрипел, и не в состоянии отвести взгляд от огневласой пленницы.

— Стучаться вас не научили? Вы хоть и князь, но мой род древнее и богаче вашего! Хотя, наверное, меня уже ограбили вы и мой липовый «дядя-опекун», так какие ко мне претензии? Всё забрали, под замок посадили, ядом опоили, теперь ещё в колдовстве обвиняете. Была бы у меня настоящая магия – осталась бы я тут, как же?

Елена встала с постели, стоит на каменном полу босая, в простом платье, русалочьи волосы так в косу и не собираются, от гнева девицы огненные кудри рассыпались по плечам, заставляя сердце князя биться с неистовой силой.

— Мёртвая ты была, два дня в гробу лежала, сам за руку ледяную держал, сокрушался… И священник уж приходил, твою смерть все видели. Вместо нашей свадьбы отпевание назначили, а ты восстала. Ненавижу! Одурманила. Только о тебе и думаю, хочу и ненавижу, магии в тебе нет, говоришь? А красота твоя, откуда взялась.

Подошёл, и неожиданно для себя самого крепкой ручищей обхватил тонкую белую шею, заставляя пленницу поднять голову и посмотреть в глаза обвинителю. И как посмотреть…

— Ненавидишь? И я тебя! Давай сожми руку, половина Москвы сделает тебя героем, убившим ведьму, а нормальные люди назовут убийцей и слабаком, быстрым на расправу с такой пигалицей. Но вы же уже растрезвонили, что я исчадье ада. Сжимай руку, сжимай, так хоть мучиться не буду. Вы меня отравили, на вас грех!

Последние слова она прохрипела, в глазах застыли слёзы. А у Юрия совершенно затуманило разум, словно зверь проснулся, а желанная, сладкая добыча уже в руках, и не там ему руку сжать хочется и не так держать её. Наклонился и коснулся поцелуем нежных, манящих губ своей нечаянной страсти.

— Малина…

Елена дёрнулась, попыталась отвернуться, но разве ж можно освободиться из крепкой хватки огромного мужика. Перехватил, обнял и прижал к себе.

Не помня себя от желания, простонал:

— Даже если жениться на тебе не позволят, наложницей сделаю. Моя собственность. На настоящую Елену непохожа. У той глаза были серые, волосы цвета спелых желудей, и полноватая справная телом. Да и кожа не такая белая, как твоя… Ты не она. И не смей называться княгиней. С этого дня ты моя девка, моя… Через неделю сама приползёшь ко мне в постель, сама согласишься на всё. И родишь мне настоящего сына, наделённого магией!

Прижал к себе, как припечатал, ещё раз поцеловал, но быстро, чтобы не получить укус «ядовитый», отпустил и поспешно вышел.

Сердце в груди места себе не находит, как в клетке птица долбится о крепкие стенки, не позволяя вдохнуть полной грудью. В горле пересохло.

— Ведьма и есть. Но моя! Эй, Прошка – пленницу охранять, кормить два раза в день, никого к ней не пускать.

— Слушаюсь! — выкрикнул старший над слугами и на всякий случай проверил замок на двери.

Ошалелый от внезапного «свидания» со своей пленницей, Юрий вышел на подворье, вдохнуть прохладного весеннего воздуха, успокоиться, чтобы не пугать видом диким и свирепым челядь. И без того все прячутся, заслышав княжеские шаги.

— Ваше сиятельство! Вот вы где. Так как же? Дума? Смотрины?

— Вези девок боярских и графиню. Если будут упрямиться, на боярских штраф за непослушание, а графине пригрози позорной высылкой, нечего здесь шпионов держать да спесь их слушать. Через пару дней готовь всё для свадьбы. Какая из трёх более всех приглянется на, той и женюсь.

— Ну, слава тебе, Господи! Наконец-то, решился, батюшка! Я мигом. К вечеру все прибудут.

И умчался, исполнять долгожданный приказ, по пути крикнув всем, кому положено, что свадьбу готовить пора, через два дня князь жениться изволит!

От внезапной новости дворец всколыхнулся, новость несколько минут держала всех в недоумении, а после прорвало как плотину, весть понеслась по улицам Москвы, заглядывая в дома, заполняя любопытством умы обывателей. Ведь не объявлено, кто избранница.

Через час от своих верных доносчиков «дядька» опальной княжны Волконской услышал новость, помрачнел, как грозовая туча, приказал срочно заложить карету и, только сменив камзол на парадный, помчался во дворец, требовать объяснений.

Во дворце довольно вольный уклад, строгого досмотра нет, никто боярина Корнеева не придержал и не спросил по какому такому делу пожаловал. До самого кабинета беспрепятственно прошёл, приказал лакею доложить и мгновенно получил дозволение войти.

— Здравие желаю, Ваше сиятельство! Уж не серчайте и не обессудьте, но новости не птицы, вылетают и все уж знают. О свадьбе объявлено. Так, а невеста-то кто?

— Да вот посмотрю ещё, но склоняюсь к выбору графини Виринеи Казимировны Яновской, хороша, манерам обучена получше наших, говорят, три языка знает…

— А Елена как же? Померла? А тело мне не выдали? — прохрипел испуганный Глеб Степанович, предчувствуя новую напасть. Особливо пугает, что наследство теперь совершенно непредсказуемо зависло, как ведро в старом колодце зацепилось за корень и ни туда, и ни сюда.

— Нет больше вашей Елены. И тела её тоже нет. Исчезла.

— Как сие возможно, хоть бы что-то же должно остаться?

— Хочешь взглянуть? Но вот садись, пока в своём уме и твёрдой памяти, пиши признание, что сам решился отравить свою племянницу, она и померла, и теперь все владения князей Волконских переходит в казну, десятина церковному престолу, десятина на благотворительность. Остальное мне! Пиши, иначе петля тебя ждёт, за преступный сговор…

Оглушённый новостью боярин едва сглотнул, но ком в горле не позволил сделать вдох. Покраснел, как рак, ослабил ворот и сделал шаг назад, пытаясь сбежать. Но дверь открылась, и двое бравых дружинников силой усадили Корнеева за стол.

Вот теперь и понятно, почему так легко оказалось войти, потому что легче всего дорога в западню.

— А если я откажусь? — прохрипел, продолжая краснеть и покрываться испариной.

— Петлю на шею и новый расклад: две десятины церкви, во спасение моей души, остальное в казну. Ты и порешил свою племянницу, чтобы наследством не делиться, посему забираю всё! Дело решённое. Пиши отказ и ещё вот эту бумагу с признанием переписать и подписать: что, та женщина, какую тебе сейчас покажут, не является княжной Еленой. Что подмена случилась, после того как ты свою племянницу сам же отравил, а мне другую девку подсунул.

Последних слов боярин Корнеев не расслышал, с грохотом завалился со стула на пол и захрипел.

— Какие мы нежные, пока не сдох, подписывай.

Один из дружинников вложил в дрожащую руку Глеба Степановича перо и вывел фамилию с припиской: «Корнеев, сие подписал».

Также поступили со второй бумагой. Не успел переписать признание, но подпись стоит, и дело доказано.

— Уберите с глаз этого преступника, это же надо. Уморил ради наследства собственную племянницу! Тьфу!

Дружинники взяли за руки стонущего боярина и вытащили на улицу, особо не церемонясь, запихнули в карету и велели везти домой, и если помрёт, то окажет всем огромную услугу, и себе прежде всего.

Испуганного кучера дважды просить не пришлось, стегнул коней и помчался, пока ещё чего страшного не произошло.