Глава 5. Заботы женские

Стоило захлопнуться двери за князем, как на меня напала жуткая тоска, такая, от которой спасения нет. Придавило, словно надгробие, и мысли такие же, на могиле матушки повыть, да кто ж меня пустит.

Одна осталась, обвинённая во всех грехах, мыслимых и не мыслимых. И самое ужасное я теперь как рыбья кость в горле обезумевшего Юрия. То, как он сейчас дурь свою показал, ничего хорошего не сулит, сделает из меня девку, да уже сделал.

И управы на него нет.

От бессилья валюсь на твёрдую кровать, укрываюсь колючим куском войлока и затихаю. Если меня обвиняют в магии, должна же она у меня быть, ну хоть бы толика, заставить бы кого-то повиноваться, двери открыть да сбежать.

Но ни единого магического всплеска не чувствую. Да и обычные силы на исходе. Не дадут мне выжить, изведут. И ежу понятно, всем мешаю, и наследство моё уже поделено. Осталось только решить, кто мной позабавится.

Заняться совершенно нечем, хоть бы гребень дали, спутанные волосы расчесать.

В коридоре послышались голоса, кто-то довольно громко требует открыть мою дверь, да поживее.

Недолгая перепалка, засов снова лязгнул, и в келью вошла Акулина, девушка с княжеского подворья, что мне прислуживала в день смотрин, бойкая, проворная, но ко мне по какой-то причине прониклась сочувствием.

— Князь приказал, а ты Прошка, коли не веришь, поди и сам спроси! Уж я приказам князя ослушиваться не намерена, розги на моей спине ещё не гуляли, вот и не надо мне энтого! Чего встал, затаскивай корыто!

Бесцеремонный грохот заставил меня вскочить и посмотреть на происходящее. Акулина внесла ведро с тёплой водой, пар едва заметно клубится. В руке у неё внушительный узел с какими-то вещами, а недовольный Прохор втащил большую кадку, поставил на полу, только взглянул на меня и сбежал. Кажется, у всех мужчин страх передо мной, видят, как у князя крышу сорвало, вот и боятся подпасть под чары.

— Госпожа. Уж простите, пришлось врать, ну да как без женской хитрости. Обманула всех, да они ж побоятся переспросить у князя-то, был приказ, али нет.

— Это ты сама? Помыться? — не верю глазам своим.

— Ну да, а как же. Женщине-то без воды, зачахнуть можно, сейчас дверь подопру и помогу вам. Скидывайте это тряпьё, вот ваше платье, бельишко. Ой, а вы босая. Ну дык, вот чулки чистые, а чуни мои возьмите, я босой добегу и другие обую.

Она проворно поставила кадушку как надо. На кровати разложила чистые одежды, кусок мыла, отрез белой ткани, гребень, зеркальце и шпильки.

Весь набор первой необходимости.

— Вот сие вам оставлю, на ужин придёт другая девушка, а завтра опять я загляну. Но что вам расскажу-то. Ох и делает делов-то, наш князь ненормальный, вот с дуба рухнул, помяните моё слово, скоро его дурь за пределы Москвы расползётся, и управы нет, хоть бы кто призвал мужика к уму-разуму.

— Меня не интересуют его дела! — они меня и правда не интересуют, но Акулину этот факт вообще не волнует. Она стянула с меня платье, заставила сесть в кадку, тесно поджав ноги к груди. Но иначе не вымыть себя и волосы одним ведром воды.

Поливает из кружки, тут же намыливает и не забывает сдабривать свою работу сплетнями:

— Наш-то объявил о свадьбе. Через два дня жениться надумал на графине Виринее, уж она надменная стерва. Хуже проклятья, ну и то бы нечего. Дядька ваш приезжал. Уж крики были в кабинете, обвинил князь боярина во всех смертных грехах, и довёл до припадка. Закинули горемыку в его каретку и отправили домой помирать. Не иначе.

— Вот аж до такого состояния опекуна моего довёл?

— А то, как же! Имение ваше прибрал, а дядьке приказал отказные, да повинные писать. Мне всё до последнего словечка лакей прошептал, у меня с ним шуры-муры, не то чтобы хороший парень, но для пользы дела, чего бы и не улыбнуться добру молодцу.

Жду, когда очередной поток мыльной воды протечёт, и не могу поверить в то, что слышу. Князь сам решил забрать мои богатства, меня объявил фальшивкой и теперь женится на «настоящей», но нищей графине?

Уж в городе все знают, как это польское семейство в скупку последние драгоценности отнесло, а уж список кредиторов у Яновских обширный.

Даже обидно стало, нестоящую ведьму выбрал, а меня обобрал и всего лишил, даже дядьку на тот свет снарядил. Удалил последнего заступника, и теперь, когда придёт в следующий раз домогаться, его ничего не остановит.

— А какая тебе выгода, от помощи мне?

— Так, я без отца, мать целыми днями на подёнщине, теперь только хорошее место нашла, да меня пристроила, уж знаю, как к нам, сироткам относятся. А ещё мне очень хорошо заплатили.

Я от неожиданности дёрнулась, и вода расплескалась, поднимаю голову и смотрю на девицу с таким удивлением, что и слова где-то застряли в горле.

— Тише, тише! Воды мало, больше-то не принести. А на волосах ещё пена. Давайте-ка смоем, вот так. Ну вот, теперь осторожно поднимайтесь, и в тряпку завернуться.

Она меня, как ребёнка завернула в большой отрез чистой ткани, вытерла и заставила пробежать на кровать, сразу стало холодно. Невыносимо холодно. Разговоры отложили, и скорее вытираться, одеваться и согреваться.

— Ох, заболеете, сейчас Прошку попрошу принесть вам взвару, а то не дай бог застудитесь, холодно, вот бы князя сюда – остудить его дурь-то.

Она тут же крикнула за дверь, принести горячего, иначе княжна заблеет и помрёт, а розгами Прошку наградят, щедрая Акулина на добрые слова. Наконец, резкие движения закончились, проворная девица оттащила таз с мыльной водой к порогу. И вернулась ко мне расчёсывать красные кудри, какие меня пугают, даже больше, чем всё, что сейчас происходит.

— Кто тебе заплатил? — шепчу, чтобы никто не услышал слишком опасный разговор.

Но вместо прямого ответа Акулина снова улетела в свои рассуждения.

— Какая вы стали красавица. Не понимаю я этих мужиков, хоть бы простых, али даже знатных чо им надо? Была простенькой – не подходит, фендибоберу не хватает. Стала красавицей, что глаз отвести невозможно – ещё хуже. Дурьи башки, как такую красоту можно упустить?

— Он и не упускает. Объявит, что я не та, за кого себя выдаю. Поди дядька и отравил меня, испугался, что ежели князь на мне женится, а он собирался, я самая знатная была на смотринах, да и богатая. Слаще коврижки, бери да жуй. Но вот, видишь, как получилось. Не удалось меня изжить, так теперь сам дядька помрёт. А меня князь в полюбовницы желает взять. Но мне лучше смерть!

Говорю, а сама от жалости к себе слезинку смахиваю.

Акулина вдруг довольно больно дёрнула волосы, но я даже не вскрикнула. Это не боль, в сравнении с тем, что у меня сейчас творится с душой. Она истерзана предателями и узурпаторами.

— Не смейте так думать. Мне один боярин заплатил. Он отдал медальон вашего отца гонцу из Новь-града. Там такой пригожий князь, говорят, невесту себе ищет. И такой добрый, говорят лекарь, а добрее лекарей, токмо святые старцы.

Не успела она закончить, самую важную сплетню, как дверь распахнулась и вошёл сам Прошка с подносом, на котором кусок пирога и кружка с горячим напитком.

— Прошенька, будь милостив, забери корыто да ведро. Княжна обмылась, сейчас и я выйду. Видишь, ничего запретного не делаем, свои женские дела, и не более.

— У ведьмы. Знаю я ваши женские штучки. Наведут красоту, а потом нам мужикам майся, страдай.

— Ой, прям уж и страдай. У мужиков-то и сердце каменное, вам страдания неведомы, — девушка широко улыбнулась и подмигнула слуге, тот смутился, но на кислой мине даже намёка на добродушие не появилось.

— И то верно, — проворчал Прошка и вытащил за дверь ведро и корыто, всё так обыденно, как в обычном хозяйстве. Сейчас бы сорваться, оттолкнуть его, да бежать. Вот только куда.

И снова мысль о неведомом князе с севера, что обо мне спрашивал.

— Акулина, а как он обо мне узнает? Да и нужна ли я ему нищая, да ещё и ведьмой обзывают.

— Такая красота кому ж не нужна. Я тут у вас клок волос выдрала, спрячу. Отнесу тому боярину, что мне платит, посмотрим. Вдруг что-то выгорит.

— Я, признаться, думала, что ты меня и правда по приказу князя подготовила, боялась, что он ко мне ночью придёт и попортит. Страшно-то как мне. Очень страшно. В полной власти я…

— Уж сейчас-то у него смотрины, вот я и пользуюсь, уж дня три-то у нас есть. А посля, кто знает, может эта Виринея, такая сладкая, что князь-то после первой брачной ночи и не вспомнит о вас.

— Твои слова, да Богу в уши. Хоть бы эта полька стала для князя первой зазнобой.

Но смотрю на Акулину и как она морщится, и понимаю, невелики шансы у этой Виринеи перебить мою огненную шевелюру.

— Ешьте, а я побегу. Надо ваши волосинки отнести, магическим способом вас посмотрят, не хочу попасться на глаза старшей горничной.

Девушка оставила гребень, и всё, что принесла для меня, разулась и поставила под кровать свои чуни. А сама в одних чулках убежала по своим и моим делам. Видать и правда очень хорошо ей платит боярин, раз так отчаянно для него работу делает.

Пока есть время, буду неустанно молиться о помощи, не может же быть так, чтобы северный князь в такую даль едет, и не найдёт способ, как меня из темницы вызволить…

Такого просто быть не может.

И кто же это, интересно, так обо мне тайно заботу проявляет, что и медальон папеньки с портретом бабушки отправил. Но на том портрете обычная красавица, а теперь совсем иначе выгляжу, точно, как ведьма.

Вздыхаю и продолжаю чесать свои влажные кудри, а на сердце вдруг отпустило и даже потеплело как-то. Не одна я, и не брошена на забаву очумевшему князю. Кто-то про меня помнит.