Глава 11

Я тихо подошла и став рядом с ней, выглянула наружу. В это время ночная тьма должна бы быть особо густой и непроглядной, но нет! Ее в клочья разрывали яркие зарницы, тревожными вспышками подсвечивая обводы туч. Тяжелые сизые глыбы, до краев напитанные водой, низко провисли над Каимом — подходила гроза. В доме пока не было слышно раскатов грома. Понятно было, что небесные колесницы метались по небосводу еще не близко, а где-то там… Но молнии мелькали быстро и яростно, обещая вскоре что-то страшное.

Вместе с небом вспышки грозовых зарниц миг за мигом освещали двор, посреди которого стоял мой муж. Стоял, подняв голову и глядя на низкое небо, на мечущиеся из стороны в сторону длинные тонкие ветви деревьев, которые жестоко трепал внезапно сорвавшийся ветер. Стоял, не шелохнувшись, развернув широкие плечи и сжав ладони в кулаки. Мы с подругой, таясь, подглядывали за ним, а он все стоял так… потом будто пришел в себя и оглянулся на окна. Мне показалось, что посмотрел прямо мне в глаза, да только этого не могло быть — нас нельзя было увидеть. Однако сердце дрогнуло от страха, и мы обе легко выдохнули, когда он отвернулся и двинулся в сторону конюшни.

Широкие воротины он оставил распахнутыми, и стало видно как внутри затеплился свет, а потом от дома к конюшне прошел Яков и тоже вошел внутрь. Вскоре оба вышли, ведя в поводу оседланных лошадей, прошли к уличным воротам и скрылись за ними. Воротины со скрипом закрылись, громко заскрежетал запор, а мы с Любчей взглянули друг на дружку.

— Куда это они, на ночь глядя? — прошептала она, а я кинулась к двери:

— Не теряй времени, бежим скорее!

На улице уже тянуло сырой прохладой, ветер налетал сильными рваными порывами, в воздухе чуялась острая грозовая свежесть. А еще послышался тяжелый рокот, будто кто перекатывал в небе большие камни — находила весенняя гроза. Так бывало всегда, когда устанавливалась первая жара.

— Вымокнем, как речные выдры, — пробурчала Любча уже во дворе, оглядываясь вокруг себя.

— Княжна, так что ты…?

— Какая я тебе нынче княжна? — громко шептала я, направляясь к воротам, — зови Светлой, или нет… как зовут твоих сестер?

— Олянка с Дареной, мы зовем ее Дуреной, — хмыкнув, ответила Любча.

— Ну, тогда буду Оляна, не забудь только. Получилось бы ворота открыть… что-то мне не верится, что все вот так просто выйдет, — колотило меня от волнения, сжалось все внутри — сама себе не верила, что мне хватает духа совершить такое…

— Мм-ыгх…

Я дернулась обернуться на звук, да только ничего не успела — рот крепко зажала большая мужская ладонь, а меня схватили поперек тела и потащили туда, куда я и сама перед этим стремилась — к воротам. Я изворачивалась и рвалась из чужих рук, мычала, рычала и лягалась, но все без толку! Во вспышках с каждым мигом приближающихся молний успела увидеть так же бьющуюся в руках здорового незнакомого мужика Любчу. Разум напрочь отсекло страхом, сам рассудок мутился, и тут меня вдруг упустили из рук, и я тяжко упала на землю, сильно ударившись плечом и задом.

Было больно, я завозилась, чтобы встать, но меня волоком потащили куда-то вбок. Теперь я до крови разодрала еще и локоть. Не понимая ничего, в ужасе тихо взвыла, тараща глаза в ночь и ожидая очередной вспышки света. После нее тьма станет еще гуще, но сейчас хотя бы что-нибудь увидеть! Над ухом послышался дрожащий голос Любчи:

— Ползи! Ползи скорее, пока они сцепились! Бежим скорей, вставай же!

Часто оглядываясь, мы добежали к почему-то приоткрытым воротам и, выскочив за них, понеслись в плотной от деревьев тени по совсем слабо видимой дороге. Почти сразу же на нее и на нас тяжело упали первые дождевые капли. Взявшись за руки, мы бежали, спешили, неслись, жадно хватая воздух, а перед глазами стояло то, что успела заметить, оглянувшись: кучу малу из сопящих, рычащих мужских тел, ворочающихся на строганных плашках, устилающих посольский двор…

Нежданно перед нами возникла какая-то препона, и я влетела в нее, ощутив под рукой теплый живой бок. Остро послышался конский запах, и мы услышали злой голос:

— Ку-уда-а? Тетехи, дурищи! С-стоять! — слышался над головой мужской рык и испуганный конский храп. Мы дружно дернулись обратно, но нас придержали, схватив за одежду.

— Да стойте вы! Что сталось-то, чего вы мечетесь? — сердито допытывался тот же незнакомый голос.

— Ой, дяденька! Помоги! — взвыла отчаянно Любча, — уйти нам надо, там тьма разбойников следом…

Я только почуяла, как меня мигом вздернули вверх, неловко приложив о конский бок и крепко прижав к нему, и земля понеслась перед моими глазами во вспышках молний, под густыми дождевыми струями, яростно взрывающими сухую дорожную пыль. Где-то со стороны слышались громкие стоны Любчи:

— А я же у дома клунок выронила, да погоди же ты, окаянный! Как же теперь без одежки-то совсем?

— Стихни! — раздался сверху злой рык, — а то выкину прямо здесь.

Не знаю, сколько я так терпела, а только синяков на теле еще прибавилось — во что-то я была нещадно вдавлена, какой-то твердый край врезался в бок. Скоро я сипела, втягивая воздух сквозь зубы от боли в отдавленных ребрах. Уже не было сил и мочи терпеть, когда меня, наконец, опустили на землю, придержав, чтобы не упала. Я так и стояла, согнувшись и схватившись за наболевшую сторону. Конь прошел чуть вперед, мужик соскочил с него и, схватив нас за руки, потянул за собой. Вода совсем залила глаза, нежданно грохнуло над самой головой так, будто небо раскололось надвое! Я от страха присела и чуть не завалилась в грязь…

— Сторожись, тут приступка будет, не оступись!

Еще пару шагов и нас втянули в слабо освещенное большое помещение. Мою руку отпустили, я ладонью смахнула воду с глаз и осмотрелась — чисто кругом и тепло… тихо, первое время казалось — оглохла совсем. Низкий потолок, темные стены, во множестве свечи в глиняных плошках на длинном столе, а вкруг него — трое мужиков при оружии. Клинки в ножнах лежат возле каждого в доступной близости. А мужские руки уже лежат на рукоятях. Наш спаситель остановил их:

— Свои, не видите? Вот… до утра баб приютить нужно. Напали на них, говорят — многими силами. Я в темноте да под дождем не стал разбираться, просто увез от лиха.

— Ага, — запричитала Любча, — совсем одежки лишил. Мы ее сами, получается, лихим людям и оставили. Что же это за помощь такая от тебя?

Мужики захмыкали и зашевелились, а я рассмотрела того, кто нас спас. Это был крепкий, жилистый на вид парень в одежде, похожей на воинскую. Но точно не из княжьего войска. Для той службы людей набирали и выше и мощнее, чтобы устрашали одним своим видом. А еще — он глядел слишком уж пытливо и внимательно, напоминая этим брата… или мужа. Темные мокрые волосы липли ко лбу, загорелое лицо с резкими чертами и крепко сжатыми губами было хоть и молодым, но суровым и неприветливым.

Мы так и стояли у порога, обтекая водой, что собиралась под ногами лужей. Остро чуялся теплый запах чужого жилья — сдобренной чесноком еды, смазки для сапог, дымка от дешевых чадящих свечей. А еще опять стало страшно, и я зябко обхватила плечи руками и опустила глаза. Заговорил тот, кто привел нас:

— Именем своей матери клянусь, что не причиню вам никакого зла и не дам его сотворить моим сотоварищам, — сказал он, а потом ухмыльнулся: — Да им и в голову не пришло бы. Мы честные наемники, а не лиходеи какие. И сильно разборчивые — за грязные дела не беремся. Так что не тряситесь, а проходите во-он в ту дверь. Там где-то спит хозяйка этого угла и прислуга… вам бы переодеться в сухое. Сила, сходи, разбуди там… скажи — я велел и заплачу.

— Я и сама могу заплатить, — осмелела я.

— И того проще… — облегченно выдохнул он. Прислушался к звукам грозы, доносящимся снаружи. Как раз особо сильно грянул громовой раскат и он, шутя, пригнулся, схватившись за голову. Мы с Любчей переглянулись и с облегчением заулыбались. Словно только сейчас поняли, что страхи остались где-то там — за стеной. А он сказал своим людям:

— Схожу, расседлаю, все одно весь мокрый. А вы ложитесь, завтра рано вставать.

— А как зовут тебя, добрый человек? — запоздало спросила я.

— Сокол… имя вам знать без надобности.

— А мы вот… Любава и я — Оляна. И… мне бы еще поговорить с тобой до завтра, — решила я попытать счастья, а вдруг?

— Конь грозы пугается, я его у коновязи оставил. Переоденься в сухое и жди меня здесь. Спать если только не захочешь, а то время сильно позднее, — сверкнул он крепкими белыми зубами.

— Я-то хочу, да мне этот разговор очень нужен, а может, вам и того более, — вздохнула я.

— Зря мы вот так сорвались, — задумчиво проворчала Любча, когда, уже одевшись в сухие домашние рубахи, мы дожидались прихода Сокола.

— Вон сколько всего навалилось. Сейчас, да подумавши, может ты…

— Может и зря, но потом не вышло бы. Ты спросила тогда…

От двери, что оставалась за нашей спиной, вдруг раздался голос:

— Так о чем речь пойдет, красавицы?

Мы только переглянулись, так ни до чего и не договорившись.

— А мы тебя со двора ждали.

— Я переодевался. Давай уже по делу — ночь на исходе, — широко зевнул он.

— Скажи, а у вас сейчас есть работа? А то я бы наняла вас, — вглядывалась я в его лицо. Радости особой там не увидела, скорее — недовольство. Он некрасиво скривился и спросил:

— А ты меня знаешь? Вот так просто первому встречному доверишься?

— Так некому больше, а ты вроде как клятву дал, — объяснила я свою беспечность, — так что?

— Нас пятеро. Берем по золотому до и еще по одному — после работы.

— А если работа простая? — встряла Любча, — не слишком ли дорого? На эту плату другая семья половину года проживет.

— Так нас на простую и не нанимают. А только на ту, что другим не по силам. Какой работы ты от нас ждешь?

— Стало быть — свободны, — обрадовалась я, — десять золотых… я согласна. Только дай сейчас еще одну клятву — что никто не узнает о том, что я сейчас тебе расскажу.

— Вот только давай без этого, — сел он на скамью напротив меня, — я уже клялся, что не наврежу. Так что за работа?

— Ты знаешь, где находится Провал? Тот, где живут ведьмы?

Любча судорожно вздохнула, но промолчала.

— Провал… Провал… В горах, что за Брешем. Брешь стоит около Новых гор. Там частые обвалы и снежные оползни, а еще трясет землю. Говорят, что эти горы совсем молодые и все еще растут. Далеко за ними — Вольхаст. Старики говорят, что не так и давно — еще на их памяти, сквозь Новые горы были проходы на ту сторону. Один из них — как раз подле Бреша. Дорога поднималась к низкой седловине меж гор — перевалу. Перевалившись в горную долину, проходила по ней, а потом опять поднималась на новый перевал. Спустившись с него, попадешь прямо в Вольхаст. Дорога сквозь горы занимала три дня, если не становиться на суточный привал в долине. А ныне — почти полный оборот луны… столько теперь идут обозы до родины нашей новой княгини.

Я рассказываю так подробно, потому что та долина — она самая и есть. Когда перевалы закрылись, там и поселились ведьмы. Или же они закрылись, потому что там поселились ведьмы. Как они попадают в ту долину — не знаю. Но подумавши, да ближе к месту разберемся и выясним. Те края я знаю — бывал рядом. Возле первого перевала несет службу стража брешевская… редкие дуболомы.

— А с чего ты это взял? — удивилась Любча.

— Сшибка у нас была с ними, в самом Бреше… А что ты там забыла — у ведьм?

Я подхватилась и, волнуясь, прошлась по скрипящим половицам, отчего-то вспомнив, как училась ходить лебедушкой. Как же давно это было! Решительно повернулась к Соколу и сыпонула из руки прямо на стол мелкое снежное крошево. А потом протянула к нему на ладони большую снежинку. Больше ничего я и не умела. Он молча смотрел на это.

— Вот поэтому. Любава останется здесь, повезете только меня. Не спорь, сестра, тебе там делать нечего. Скажешь, что недоглядела за мной, не угналась, не нашла темной ночью. Повинишься, поплачешь — тебе поверят. А лучше бросай тут все да возвращайся домой. Я поделюсь с тобой тем, что у меня есть — хватит на всю семью. А тебе, Сокол, уплачу сколько ты запросил. Только довезите.

— Ты юная, но уже — мужняя жена… от него бежишь?

— Я спасаю его от себя. И себя заодно… Так мы договорились, ты согласен?

— Может быть и такое. Отвечу завтра, — тяжело поднялся он с лавки, — только ждите в доме, а лучше и вовсе не выходите из своего закутка.

Устроившись на жесткой кровати рядом с Любчей, я постаралась улечься так, чтобы не болело все то, чему сегодня так сильно досталось. Гроза уже ушла, но затяжной дождь все продолжал шелестеть по крыше. А я лежала и думала о том, как хорошо было бы сейчас в той большой и мягкой постели возле мужа, если бы он не отказался от меня, а хотя бы немножечко полюбил. Он бы обнял меня, окутав запахом вербены, и мы вдвоем слушали бы шум дождя, и мне не пришлось бы бояться того, как пойдет моя жизнь дальше. Как еще примут меня те ведьмы, признают ли своей? Ведь я, по сути, не могу совсем ничего такого — ни проклясть, ни сотворить чудо какое… да я толком и защитить себя не могу! Вспомнить только, как меня таскали да кидали нынче, да как заполошно металась — саму стыд берет. Какая из меня ведьма? А дорога с незнакомыми людьми, а страх быть пойманной, а если догонят и вернут с позором?

И эта обида за не случившееся счастье, не сбывшуюся мечту опять остро и больно кольнула в сердце. Нужно сильно постараться и не думать о нем. Потому что если позволить себе вот так болеть им, значит, стану жить только своей обидой — еще острой, горячей, больной. Я не хочу этого. И больше не стану плакать из-за него — никогда!

А он найдет косу и простыню, поймет свою выгоду и поговорит с братом, нажалуется на меня и наш брак расторгнут по взаимному согласию его и брата. Это даст сохранить договор, что подписан меж нашими государствами. Все будут довольны. Я будто бы все продумала, все предусмотрела. Самое главное — уйти в новую жизнь с чистой совестью. Зная, что своим уходом не причиню никому вреда.

И кто были эти люди, что напали на нас — вот еще что не давало мне покоя. Как они попали на запертый и наверняка хорошо защищенный двор? Ведь это жилище посла сильной державы! И зачем им нужны были мы? Что так мстит мне Ставра, я не верила. Что хотели меня украсть ради наживы — тоже. Брат не заплатил бы варнакам ни полушки — это все одно, что признать свою слабость. И нашли бы их вмиг… как и нас могут. Тут вся надежда на этих наемников. По словам Сокола — дюже умелых и хитроумных. Потому и попросилась с ними, что на них вся надежда, — засыпая, додумывала я.