Глава 12

Никто нас не разбудил на утро, как грозился Сокол, и мы с Любчей спали долго — сколько спалось. Когда проснулись, небо давно выяснилось, а солнце стояло прямо над головой. Сидеть безвылазно, где велели, не получилось — захотелось в нужник, а потом и умыться. Дальше пожилая хозяйка постоялого двора позвала нас за стол. Рядом с нами обедали те же трое молодцев, которых мы видели ночью. Сейчас глаза не заливала вода, не липли противно к ногам сырые одежки, а еще я выспалась и появилась надежда, что все закончится хорошо — после разговора с их главным. Да мне просто любопытно было близко видеть новых людей, потому я хорошенько всех рассмотрела.

Двое старших точно были братьями — слишком похожи. Лица округлые, носы картошкой, а глаза темные — серо-синие. И веселые. Может, потому эти двое сильно понравились мне всем своим обликом — открытым и понятным.

Третий был темноволосым и темноглазым, с чисто бритым лицом. Спокойный, будто немного сонный. Весь какой-то лохматый, взъерошенный и… дела ему нет ни до кого — будто скучает, находясь здесь.

— Доброго вам дня, — дождавшись просто кивка, я вздохнула и продолжила: — а Сила — это который из вас?

— Я, а вот он — Стужа, — приветливо отозвался один из братьев.

— О! — вскинулась я и враз потухла: — А я Оляна, сестра — Любава.

Как я решилась заговорить первой? Сама не знала. Но сильно хотелось узнать о них как можно больше, ведь жизнь свою собиралась им доверить. Жаль только, что нельзя было сказать, что я тоже Стужка. И жаль, что опять придется таиться — мне это надоело еще в той моей жизни. Хотелось уже свободы и от притворства, так нет же! Я взглянула на третьего — неужели промолчит? Но он равнодушно кивнул мне:

— Бажен.

— А где же ваш главный? — осторожно распрашивала я, — сказал, что рано подымет нас, а самого все нет… все с ним ладно, не сталось ничего плохого?

— Его дело, — коротко ответил Бажен, черпая ложкой кашу.

Разговора не получилось, так что, поев, мы тихо убрались в свою каморку. Все это не нравилось ни мне, ни Любче.

— Кн… Оляна, сдается мне, что мы из огня да в полымя… И не ищут тебя — вот что странно. Этот гостевой дом ближний к посольскому двору, стало быть, и искали бы в первую очередь здесь. Ну, не мог Саур наплевать на то где ты и что с тобой. Не мог! И муж твой тоже.

— Ничего не знаем и не понимаем, а потому пока сидим и ждем. Есть время поправить одежку, — рассматривала я свой рукав и надорванный подол, — сходи, спроси иглы с нитями — зашьем, что сможем. И ничего не бойся. Как бы ни сложилось, даже если попадемся — я тебя отстою и в обиду не дам.

За стеной послышался разговор, шаги и дверь распахнулась. Мы вздохнули с облегчением — на пороге стоял Сокол. Вошел и кинул на постель тряпичный сверток.

— Это тебе. Сейчас быстро переоденешься в мужеское. Потом я остригу тебя так, чтобы стала похожа на парнишку. Вот этим мазнешь брови и над верхней губой — сильно меняет облик. Ну, что еще? Княжна…

Я встала и выпрямилась. А он некрасиво скривился и прошел к лавке, сел и пристально вгляделся в мое лицо.

— О чем вы обе думали, когда кинулись вот так — в никуда? Какого такого… ты вообще это утворила? И что мешает мне сей же миг отвести тебя к твоему брату и получить за это хорошую награду? Отчего я прикрыл тебя, не пустил стражников, направил по обманному пути?

— Из-за клятвы, что не навредишь? — так же пристально глядела на него я.

— Сильнее навредить тебе, чем ты сама, просто нельзя. Так что клятва не в счет — не потому. Просто я боюсь ошибиться и хочу все прояснить для себя. Что стало причиной твоего побега, от чего и куда ты ринулась в ночь и грозу? Кто были те люди, что гнались за вами? Где был твой муж в вашу первую ночь, почему не присмотрел за своей женой? Где он сейчас, отчего тебя ищет не он, а столичная стража? Во что ты меня втянула, княжна? Отвечай! Если твои причины я найду важными — будет один разговор…, если же нет, то просто выставлю на улицу — мигом подберут и доставят куда надо.

— Откуда ты узнал кто я?

— Оттуда, что подхватил вас невдалеке от посольского дома, а сегодня узнал, что там была сшибка насмерть и мертвяков вынесли — числом двух. А знаешь, кто они? Из личной стражи княжеской, что охраняет посольский дом. А душегубы скрылись. Про твою свадьбу знают все, так что сопоставить все это было не так уж и сложно.

— Выдашь, значит? — горько прошептала я сухими губами, — тогда выдавай. Твой страх за свою жизнь мне понятен. Договора меж нами не было — только уговор, я даже еще не заплатила. Ты ничего мне не должен, сама не очень умна — опять доверилась. Вставай, Любча, мы уходим. Ничего не бойся — я тебе обещала.

— Стой! Я спросил — от чего ты бежала?! — рыкнул наемник, а я упрямо поджала губы. О таком не рассказывают.

— Ее первую ночь муж подарил своей наложнице! — вскрикнула вдруг Любча, а меня развернуло к ней, я хлестнула ее по лицу! Изо всей силы, сколько хватило с размаха, не успев и подумать — что творю? Она отшатнулась, сползла на пол и сразу закричала… тоненько, страшно… От того следа, что остался на ее щеке, по лицу шустро поползла снежная изморозь, а место удара враз побелело, будто на покойнице. Я потерянно замерла, глядя на это широко открытыми глазами, а потом кинулась к ней. А она дернулась, отползая, глядя побелевшими от страха глазами. Я и сама в ужасе глядела, как быстро ползет изморозь — щека, губы, подбородок… Она уже просто мычала что-то, доползая от меня в самый угол, и я подскочила и силком обхватила руками ее лицо. Она страшно завыла то ли от того, что боялась меня, то ли от боли. Я же потянула из нее свою стужу обратно, выманивая ее, обещая скорую свободу и другую жертву. Просила, молила истово, угрожала и обещала… и она послушалась.

Вскоре Любча тихо плакала от пережитого страха, сидя на кровати и придерживая ладонью горевшую огнем щеку, а мы с Соколом молчали. Он думал и я думала.

О том, что не следовало рассказывать ничего даже ей. А теперь весть о моем позоре потихоньку ширится. Если это получит огласку, то брат разорвет договора и хорошо, если просто отношения с Тартом, а не мир меж государствами. А, скорее всего, у него и выбора не будет — такое небрежение потребует серьезного ответа. Войны только не хватало из-за меня! Обо всем этом я будто бы и подумала, да только не разумом, а больше — обиженным сердцем. Оно и в самом деле стало легче, когда поплакалась Любче, а она пожалела меня. Этого делать не следовало. И еще — я понимала только выгоду или неудобства от того, что являюсь сестрой своего брата — княжной, а нужно было сильнее осознавать ответственность.

Нужно было сразу взять себя в руки, признать нанесенную мне обиду как неприемлемую для меня, но должную и ожидаемую — сама навязалась. Попросила его для себя, как забаву, не подумав — а хочет ли он этого? Поняв этой ночью, как обстоят дела, нужно было дождаться утра, поговорить с ним и мирно освободить от себя. Оба — и муж, и брат вынуждены были бы договориться полюбовно, скрытно ото всех, чтобы не допустить урона в отношениях меж государствами. Посла отослали бы домой — и только.

Что сталось бы со мной — об этом не хочу и думать, но что бы ни придумал брат в отместку за мою ошибку — это все же не война. А теперь, если все это выплывет наружу? Я застонала… натворила, напутала… дура малолетняя. Усложнила все настолько, что сейчас и не поймешь — как сделать лучше? Хорошо теперь рассуждать задним умом… И как же трудно мыслить разумно, когда душа стонет от обиды, когда рушатся все надежды. А Сокол?

— Зачем тогда эта одежда? Ты же все решил еще до этого разговора, иначе не принес бы ее мне.

— Нет… тогда еще не совсем. Решил я сейчас. Собирайся… — решительно поднялся он с места.

— Времени мало. Я опять ненадолго отъеду. А вы тут пока…

— Мне, наверное, нужно будет вернуться, Сокол. Я все сделала не так. Но исправить еще можно, — я взглянула в сторону молчаливой Любчи, — и теперь точно есть весомая причина уйти от мужа к ведьмам. Но не так, не побегом, а правильно.

— Решать тебе. Просто немного погоди. Не хочется терять золотые, знаешь ли, — хмыкнул он. Подождал, когда я послушно кивну и вышел. Может и вправду предложит что дельное? Возвращаться же, ой как не хотелось.

Я повернулась к Любче, замялась, подбирая слова:

— Мне самой себя страшно. Ты боишься теперь меня и хочешь сейчас быть подальше. Знаешь… меня столько раз пинали, а когда и всерьез били, что я думала — сама не подниму руки на человека никогда. Пускай лучше отсохнет. Не знаю — что на меня нашло? Я не хотела этого. Но прощения просить не буду — ты не должна была говорить ему.

Она кивнула и отвернулась.

— Лучше тебе, и вправду — к ведьмам.

Я и сама это знала, а вот она сказала, чтобы уколоть меня в отместку. Я никогда не думала о ней, как о прислуге, а теперь и подруги у меня больше нет. Или мы никогда и не были подругами? Скорее — просто соседками поневоле.

— Так… раз такая причина, то точно придется. Я больше не подойду к тебе, не бойся.

Чтобы занять себя чем-то, развернула сверток с одеждой, что бросил мне Сокол: просторные штаны из плотного темного полотна, широкая и длинная светлая рубаха с бледной вышивкой на груди — застиранная. Посмотрела на все это и стала переодеваться. Все было очень широко для меня и пришлось оторвать от подола своей верхней рубахи широкую полосу. Я сложила ее втрое и завязала — получился какой-никакой кушачок.

Потом сидела и ждала Сокола, выходить одна никуда не стала. Любча уснула, а я лежала рядом и думала. Чуть больше половины дня прошло, а меня будто выжали досуха — такой длинный день, будто целую жизнь прожила… поспать бы тоже, дать своей дурной голове отдых от мыслей. Уже будто и проваливалась в дрему, но разве ж всегда бывает так, как хочется? Сокол стукнул в дверь и позвал выходить, я и вышла. И терпеливо ждала, что он скажет.

А он усадил меня на лавку и принялся состригать волосы, ровнять их, делая короче. Потом возил по бровям и под носом чем-то мокрым. От этого стало щекотно и зачесалось.

— Терпи, — сказал он, — высохнет — зудеть перестанет. Кушак распусти — тонка ты слишком даже для паренька. На коне ездить обучена?

— Держаться смогу.

— Тогда вот тебе обувка и выходим. Коней седлают.

— А если б не могла верхами? — полюбопытствовала я.

— Ехала бы за спиной, держалась за пояс — не велика сложность. Глянь на себя, если тебе любопытно.

Мне было. Из зеркала глядел мальчишка с короткими вихрами, большими серыми глазами, темными бровями и только-только пробивающейся над губой первой порослью. Меня было не узнать, вот не узнать совсем!

— Я вот тут молчу и все делаю, как ты велишь. Ты думаешь, что это правильно — вот так мотать мне душу? — спросила я у него, не выдержав.

— А ты не молчи! Смелее спрашивай, отстаивай свою правду. А то так и будут тобой вертеть все, кому не лень, — рассердился почему-то он. Странно… когда не слушаешься — злятся. Покорно делаешь, что велят — опять не так.

— Тогда скажи — что там слышно?

— Ничего страшного не стряслось, не бойся. У меня было кого спросить, так вот — ищут тебя, конечно. Брат ищет. Муж твой послом уже не будет. Это понятно — за недогляд за тобой князь с ним дел иметь не хочет. Этот уедет — пришлют другого. Этим и обошлись, договора не рвут. А тебя будут искать, пока не найдут. А позвал бы Старца или кого из его своры — уже нашли бы.

— Он не станет звать.

— Позовет. Когда уверится, что сам не справляется. Ему придется, будет вынужден, а потом еще и должен за это.

— Вернулись к тому, от чего и ушли, верно? Лучше самой выйти к ним? Тогда зачем все это? — оглядела я свой мальчишеский наряд, — или ты все же придумал, как вытрясти из меня золото?

— Придумал, — улыбался он. И смотрел по-доброму, со смешинками в глазах. Я легонько выдохнула. А он говорил уже серьезно:

— Я тоже немного… знающий, только под Старцем не хожу. Оттого нам с друзьями и удача в делах. Вывезти тебя из Каима легко — отведу глаза стражникам. Поставил бы на воротах Старец своих — уже не смог бы. Но если ты говоришь, что князь сразу не кинется к нему за подмогой, то нужно спешить, пока есть время.

— Не кинется… сразу, — я задумалась — стоит рассказать про тот разговор между братом и Старцем или нет? И рассказала. Парень помолчал, а потом тоже, видно, решил говорить со мной прямо:

— Старец… он брал себе много женщин. У него семеро детей, но никто из них не унаследовал дар — у него сильный дар к ведовству и многие знания, что стягивают для него отовсюду. Теперь, видимо, решил, что следует взять жену с даром — от двух одаренных попробовать заиметь одаренное дитя.

— И только? — настигло меня вдруг очередное разочарование. Я не сразу поняла — с чего? А потом дошло — от меня опять ожидаемо нужно было что-то, а не я сама. Мне его мужеский интерес и не был нужен, но вот как-то опять немного обидно, что ли? Будто снова подтвердилась моя женская никчемность. Я криво ухмыльнулась. И Сокол ухмыльнулся тоже.

— Забавная ты с усами. Ну, раз уж ты умеешь думать… то тебе нужно знать и это — те, от которых я увез вас ночью, были людьми Старца. Стражникам, что приставлены были охранять посольское подворье, с ними было не совладать… никак. Они многое умеют. И отвести глаза, и заморочить разум, чтобы человек путал небо и землю… в таком состоянии любой воин — не боец.

— Так вот как они попали на подворье — отвели глаза страже?

— И я тоже так могу.

— Любую ведьму взял бы и пробовал бы завести детей с ней, — не понимала я. Ведь это проще, чем воровать княжну, которую заведомо станут искать.

— Может, твой дар ему приглянулся? Или ты сама?

Я фыркнула, но глянула веселее. Вот странно это… как есть странно.

— Держи обувку и выходи скорее, нас уже ждут. Прощайся со своей Любавой, да только не долго.

Вернувшись в каморку, я развязала пояс и сняла с тела платок с завернутыми в него золотыми. Отсчитала два десятка монет, оставив себе два раза по столько, а эти положила на постель.

— Это тебе за тот испуг, а еще за молчание. Если, конечно, ты зла мне не хочешь. Я попрошу тебя молчать о том, что ты сказала Соколу. Это не просто мой позор. Это тяжкая кара моему мужу. А я не хочу ему зла, Любча. А еще это может стать причиной разрыва с Тартом. У нас и так нет особой дружбы. Из-за моей глупости уже может случиться много плохого. А еще из-за твоего языка, если он окажется длинным. Скажешь Сауру, что не уследила, не догнала и потому испугалась, спряталась от княжеского гнева. Покричит и отпустит… он любил тебя.

— Промолчу, не бойся, — вздохнула она, — а золото возьму, не откажусь. Есть по дороге на Шестню один крепкий постоялый двор. Там хозяйка — пожилая баба, моей бабки подруга. Давно звала меня к себе. Доведу там все до ума, приму на себя со временем.

— По дороге на Шестню… буду знать. Всего доброго тебе.

— И тебе того же.

Я обулась и прошла на крыльцо. Влезла на коня, на которого указали. Незнакомый мужик в возрасте, которого я видела первый раз, поддержал меня и присмотрелся к тому, как я сижу и держу поводья.

— Коняшка смирный. Если что — зови, остановимся… мало ли. А так молчи себе в тряпку.

— Зачем в тряпку? — не поняла я, а потом пообещала на всякий случай: — Рта не открою без надобности.

Когда ехали по Каиму, я забыла обо всем — рассматривала город. Верхушки богатых и не очень, теремов выглядывали из-за высоких глухих заборов — у нас принято было обносить свой двор и даже держать в нем злых псов для пущей безопасности.

Заборы разнились высотой и резьбой на воротинах и воротных столбах. Дворы меж забором и крыльцом крылись шатрами. Ближе к выезду крытые дворы пропали и заборы стали ниже, а хоромы за ними — скромнее. Копыта моего коняшки звонко цокали по выложенному плоским камнем полотну дороги. Его я успела рассмотреть еще в день моей свадьбы. Широкие дорожки сбоку, выложенные строганными плашками — тоже. За ними, ближе к заборам, из земли весело лезла весенняя трава.

Я смотрела на людей, что ходили по деревянным стланям, на проезжающих всадников. Они — на нас. Меня не прятали от чужих взглядов, даже дали ехать в самом хвосте, только велели не зевать, чтобы не отстать. Я бы и не смогла — конь привычно и послушно шел за нашим маленьким отрядом. Откуда-то потянуло запахом еды — жареным с чесноком мясом и в животе громко заурчало. Я сглотнула слюну. Сама виновата, что плохо поела в обед — еду давали.

Возле ворот, что были врезаны в городскую стену, задержались совсем ненадолго. Два стражника обошли нас кругом и опять отошли вбок — давали выехать.

За стеной глаза у меня совсем разбежались — я не успевала на все смотреть. Пригород был застроен не теремами, а простыми домами да избами. Не все дворы здесь были огорожены. Иные строения были похожи на большие конюшни, а над дверями у них висели таблички с надписями. Я с великим трудом разобрала, а скорее — угадала одну из них — «Подкова». Что-то еще было приписано спереди — я не успела прочитать, но подкову, красиво рисованную, узнала. Отсюда и легко угаданное слово. Дальше стала искать новые надписи и мучиться с ними.

Так что и не заметила, как пригород остался за спиной, а взгляду открылись поля — широкий простор ошеломил, и я совсем притихла. Стала следить, чтобы не отстать — такого я не ожидала. Высокое небо оказалось таким бесконечно огромным, поля и огороды раскинулись так широко! Вокруг, сколько ни глянь, открывался не привычный и потому неуютный для меня простор.

На глаза поплыли слезы. Я сморгнула их и утерла рукавом рубахи — не стоило себя жалеть. Все-таки хоть и поздно, но я все это вижу. Еще будет время, и я узнаю все то, чего до сих пор не знала. И читать выучусь снова. Вырасту и растолстею, перестав быть сущим дитем, а там и найду себе кого-нибудь. Про него совсем забуду.

Мы двигались по дороге к лесу. Дерева будто сами подступали к нам, становясь все выше. Меж ними обозначился проход — дорога вползала под густую тень. Она перед самым лесом перестала быть мощеной и по натоптанной земле копыта лошадей ступали тихо и глухо. Я взглянула на солнце, что скоро скроется за высокими деревьями, оглянулась, внимательно присмотрелась и на душе похолодело…