Глава 14

— Стража… взять! В цепи и в поруб, — послышалось ожидаемо и бывший посол государства Тарт, наследник великого и знатного рода Корбатов обреченно выпрямился. Он и шел сюда за этим, чтобы искупить свою вину и хоть как-то исправить ошибку.

Его провели по переходам терема, тихим и безлюдным по причине ночного времени. Потом вывели на двор и под грозовым ливнем сырыми стали лицо и волосы, грудь и плечи. Он почти не заметил этого, да и прошли они по двору всего ничего… спустились вниз по ступеням, а дальше его втолкнули в тесное помещение и оставили одного. А как же цепи — подумалось заторможено? И представил себе, как бы сделал он, будь сейчас главой тайной службы Тарта и попадись ему в руки такой же… О, он даже ночью нашел бы и людей и время, чтобы заковать в железо и не стал бы дожидаться утра.

Его не трогали два дня и две ночи. Только давали воду — вдоволь, и еще еду, но совсем скудно. Пищи не хотелось. Главное, у него было время подумать и осмыслить все, что с ним сталось, а еще — смириться с тем, что, скорее всего, его жизнь подошла к своему завершению.

Вспоминалось издалека — еще с тех пор, когда он впервые увидел тихую и, казалось бы, недалекую рыжую девочку Ташу. Тогда, как и сейчас, заканчивалась весна. В то время он не оценил ее, ничего про нее не понял. А может, тогда и нечего еще было понимать, но вот после… Что и как вдруг нахлынуло на него, чем взяла в плен его душу эта… тогда уже настоящая женщина? Куда делась ее обреченная душевная забитость, тихая покорность судьбе? И откуда взялась отчаянная решимость самой вершить свою судьбу, отсутствие страха перед той мертвой жутью, что прижилась рядом с ней?

Он будто сошел с ума от нее, а еще думал, что у него есть время. А его не оказалось. Не помогла даже подлость, на которую он пошел сознательно — всегда считал, что высокая цель всегда оправдывает способы, которыми ее достигают. Он ждал вызова на поединок от соперника, готовился к нему, чтобы или обрести ее для себя или умереть, но так и не дождался. А потом просто не смог остаться жить рядом с ней и счастливцем, которому она досталась. И попросился у Владисласа уехать как можно дальше… уехал.

Здесь, в Северном княжестве, он немного пришел в себя и стал размышлять разумно — не прошло и полугода. Время от времени вспоминал свои поступки и слова… только что в них толку, если нужного результата они не принесли? Поздно было жалеть о том, что сделал что-то не так. И он смог жить дальше — без нее.

А еще совершенно случайно прислугой и кухаркой в посольском доме оказалась рыжая девка. В ней не было ничего общего ни с той ранней Ташей, ни с Ташей поздней, но! У нее были рыжие волосы и темные глаза — редкое сочетание и красивое. Жаль, что у этой тело не было густо усыпано веснушками. Вместе со всем обликом Таши они стали для Станисласа образцом женской красоты, особой приметой его любви. Рыжая прислужница оказалась глуповатой и живой, жадной до денег и безотказной. Плоть требовала своего, и уже через месяц после прибытия в Северное княжество он заходил в ее светелку и брал ее, когда и как хотел.

Эти воспоминания мелькнули, как пролог к тому, что случилось дальше. А дальше случилась она — Северная княжна. И случился его стыд и позор, его страшная ошибка. Он еще тогда, в том темном и пыльном углу, почуял неладное, хотя и не мог узнать тогда княжну в худенькой девчушке — она упрямо прятала свое лицо. Да и одета была, как прислуга. Услышал тихий плач и не смог пройти мимо — тем более что никуда тогда не спешил. Прошел под лестницу и увидел горько плачущую девочку, от которой ощутимо тянуло нежной прохладой, пряной морозной свежестью. Вначале он не поверил своим ощущениям, но потом сел рядом с ней и уверился в них — ее запах облаком окутал его.

Позже он стал искать ее, сам толком не понимая — зачем делает это. Наверное, понял, что ей тут плохо, что обижают, и просто хотелось помочь и защитить. Не знал сам — выкупить ее и отослать к родным, или нанять в свой дом, чтобы ей легче жилось? Все зависело от того — кто это дитя? Просто прислуга или роба — особый вид закупа в слуги в этом государстве. Но на его вопросы о девочке, возле которой прохладно в жару, здешние либо отворачивались, либо грубо обрывали его расспросы. И он перестал расспрашивать и искать ее — не особо и нужно было.

Только вспоминалось иногда — ее плач был таким горьким, а горе таким глубоким… иначе не рыдала бы она так отчаянно и безнадежно. В связи с этим вспоминалось свое — он не плакал тогда, да и кем бы он был после такого? Хотя слезы стали бы огромным облегчением. Выплеснуть бы вот так, как она, всю свою тоску и отчаянье от не сбывшегося! Но он мужчина. Муж, как говорят на Севере. Плакать он не умел, а без слез тоска уходила медленно и тяжело, но все же уходила.

Все у него было так, как он и сказал той девочке — неспешно возвращался вкус к жизни, она потихоньку приобретала смысл и краски. Он, как и прежде, решил жить для выполнения той задачи, которую поставил Владислас, отсылая на Север. Сделать свое дело хорошо — опять стало привычным смыслом его существования. Другого просто не осталось. Этим делом было — положить все силы на то, чтобы улучшить отношения с Севером. Причина внутренней отгороженности двух государств была в отношении к чародейству. В Тарте ведунов и ведуний ценили и уважали, к ним шли за помощью, щедро оплачивая ее. А если не хватало денег, то часто получали ее и даром — ведуны доброе отношение ценили и дорожили им.

Они являлись постоянными членами государственного совета, с их участием проходили обряды женитьбы и погребения, а это означало огромное влияние на жизненный уклад простых людей. Результатом стало уважение и признание. В ответ ведуны и ведуньи честно служили и людям и государству.

А еще они все же оставались людьми. И злились, и ненавидели и желали плохого своим врагам, как все люди. Иногда срывались и пользовались своим даром, творя зло. Когда попадались на этом — несли наказание. Что владеющие даром могут сотворить это зло, знали все, и это добавляло в отношение к ним опасения. Уважение, признание и скрытый страх — ведуны в Тарте обладали ощутимой властью, но подконтрольной государству.

В Северном княжестве все обстояло наоборот. Чародейство преследовалось с давних времен и это привело к тому, что сильные ведуны, которые называли себя «знающими», сплотились и стали хоть и тайной тогда, но уже силой. А на данный момент отношения между знающими и властью можно было назвать вооруженным до зубов нейтралитетом. Власть вынуждена была считаться с ними, а они зубами выгрызли себе право на легальное существование в Северном княжестве и жили, всеми силами отстаивая с трудом добытые привилегии. Их терпели, а они продавали свое умение за большую плату. Здесь со стороны знающих не было служения и сотрудничества с государственной властью.

Вот это совершенно разное отношение к наличию чародейства и стало камнем преткновения между Тартом и Севером. Границы обе державы держали крепко, общение на высоком уровне сводились к минимуму — ничего сверх необходимого. Хотя и видимой вражды не было. Но богатые северные обозы шли мимо могущественного Тарта, который ничего не мог противопоставить в связи с этим не менее могущественному Северу. Новые горы, закрыв перевалы, мешали северянам обойти Тарт совсем уж стороной и торговцы проходили-таки по его землям, но только по самому их краешку, вернее — Белому краю, что вдавался языком в земли Севера.

Посылая хитроумного Станисласа Корбата, бывшего начальника тайной стражи, в Северное княжество, правитель Тарта надеялся, что тот сдвинет с мертвой точки отношения между государствами. Это было возможно — стало известно, что молодой князь Саур не желал больше, чтобы чародейство в его стране преследовалось. Но и отстраненного отношения знающих безо всяких обязательств перед государством и властью он тоже не хотел. Для Станисласа обрисовался оперативный простор. За прошедшие полтора года он уже разобрался в том, что происходит, изучил интересы обеих сторон. И даже начал хитро лавировать между властью и знающими. И если бы у него получилось в результате своего посредничества примирить их, то получилось бы и выбить для Тарта выгодные условия торговли, а то и договор о военном союзе. Потому что он стал бы для них миротворцем, а то и советником — в будущем.

И вдруг такая немыслимая удача! Князь сам предложил ему брак со своей сестрой. А цель стоила того, чтобы ради нее потерять мужскую свободу, заключив настолько выгодный брак. Какая ему теперь разница — кого он возьмет в жены, если Таша никогда не будет его? Эта женитьба стала бы идеальным способом достижения желанной цели. Были уже подготовлены договора — торговый и военный, была назначена дата свадьбы — через два оборота луны, но вдруг Северный князь заспешил. Это озадачило, но не испугало Станисласа — просто цель приблизилась. И в один из дней его срочно позвали в княжеский терем, чтобы пройти свадебный обряд…

За Станисласом пришли через два дня. Встав с кучи прошлогодней соломы, он поднялся по ступеням и следом за стражником вышел на задворки княжеского терема. На город опускались сумерки, теплый вечер был тихим и мирным… С той стороны терема слабо доносились веселые мужской и женский голоса. О чем шла речь — слышно не было, только понятно, что они шутливо спорят. Идет жизнь… Станислас жадно ловил ее звуки, запахи, впитывал озябшим телом тепло своего последнего весеннего вечера. Скоро зацветет горицвет и настанет лето. А вот он, скорее всего, этого уже никогда не увидит. Душу запекло горькой обидой за то, что прожил свою жизнь так бездарно, гнался не за тем, искал не то…

— Умойся, — подвел его на заднем дворе к колодцу стражник. И он с удовольствием плеснул в лицо ледяной колодезной водой, роняя ее на траву и позвякивая цепями на руках, а потом напился с ладоней. Оглянулся, окинул взглядом свою несвежую мятую одежду, грязные босые ноги… князь не девица, ему все равно — во что одет узник. А самому теперь и подавно…

— Пошли, тебя уже ждут, — дернул его за цепь стражник.

Входили в терем не с красного крыльца, а с черного, которым ходит прислуга. Ступени скрипели, из распахнувшейся двери потянуло запахом жилища. На лестнице с малыми узкими окошками было душно и темновато. Вместе со стражником Станислас поднялся на второй уровень — тот, что принадлежал только князю. Семейные и женские покои находились на третьем уровне жилья.

Князь встретил его тяжелым мрачным взглядом и кивнул стражнику, чтобы тот вышел. Молча указал пальцем на лавку у стены и Станислас прошел к ней и сел. Не время было показывать гордость, когда гордиться нечем. К тому же, он с огромным уважением относился к Северному князю. Чем больше узнавал его, тем сильнее поражался тому, как мудро судьба определила этому человеку место в жизни. Тот всегда удивлял его своей внутренней силой и ранней мудростью. В том возрасте, в котором Саур принял власть, Владислас еще только гонял за девками да в зачатке осваивал воинскую науку. А этот в пятнадцать лет принял бразды правления государством, жестоко убирая неверных княжеской власти и ненадежных людей. Только в первые дни правления — шесть казненных и казненных за дело. Молодой князь тогда удержал в своих руках власть над Севером.

До того, как заявиться сюда послом, Станислас узнал о его правлении все, что было доступно, и потому нисколько не сомневался — тот уже принял решение о нем. Не сгоряча, а дотошно разобравшись во всем за эти два дня — как делал всегда. Бывший посол был уверен, что наказание будет справедливым. Это не сулило ему ничего хорошего, но он готов был услышать приговор и достойно принять его.

Князь двумя пальцами оправил под простым кожаным поясом скромно вышитую домашнюю рубаху, распрямил широкие плечи, прошелся по поскрипывающим половицам и заговорил спокойно и размеренно:

— Я не стану отменять те договора, что уже подписал с Тартом. Ты слишком мелок, чтобы своими поступками влиять на принятие мною государственных решений. Казнить за обиду, причиненную трону Севера, тоже не стану. Сестра решила иначе, и я принимаю ее волю — она не пожелала тебе зла. Так что… убирайся с моих глаз и с Севера тоже. На все про все тебе — эта ночь. К утру, чтобы духу твоего здесь не было. Да… еще — как старший в княжеском роду Севера я должен признать брак своей сестры не свершившимся по причине душевной никчемности ее жениха, так считай, что это уже сделано — улыбнулся он с издевкой, — свою рыжую наложницу, до прелестей которой ты так падок, можешь забрать с собой. Твоему правителю я отпишу все, как есть, а дальше решать ему. Думаю — выживешь. Все же ты добился того, за чем ехал. Забавно было наблюдать, как ты вился между мной и знающими… Передай Владисласу, что он мог просто предложить новый мир, я пошел бы на это. На этом все. Свободен!

Никогда в своей почти сорокалетней жизни Станислас не чуял себя таким гадким ничтожеством, таким куском дерьма, брезгливо отброшенным вместе с грязным сапогом. Этот мальчишка… он не смел так говорить с ним! Казнить имел право и даже должен был, но не пинать так небрежно словами. Не со всем, сказанным сейчас, Станислас был согласен. А еще ему отчего-то стало просто необходимо оправдаться. Хоть в чем-то.

Для него слишком важно было отношение этого человека, он признавал верховенство его разума над своим. Не хотелось остаться в его памяти вечным дерьмом. Он не мог рассказать всех своих причин, они были слишком позорны, так невыносимо позорны для него, что он сам уже многие годы гнал всякие мысли и воспоминания об этом. Но хоть как-то объяснить свой поступок чуялось ему невыносимой потребностью, и он попробовал сделать это:

— Значит, ты провел дознание и выяснил все, что было нужно? А что ж не выслушал меня — почему так случилось? Что двигало мною?

— А зачем? — змеей зашипел князь, разом теряя все свое видимое спокойствие и резко подавшись в его сторону.

— Если ты рассказал обо всем сам. И я что — не знаю, что такое мужская тяга к желанному телу? Или что ты хочешь пояснить мне? Что моя сестра не достаточно хороша для тебя?! Что рыжая прислуга желаннее единственной княжны Севера?! Так я и сам знаю, что в мужских глазах такое может быть. Кому-то нравятся худые, кому-то толстые, кому-то рыжие, кому-то кривые и даже косые. Но видели глаза, что брали! Отчего не отказался сразу? Зачем подверг ее такому позорному небрежению? Любящую женщину, выбравшую тебя, хотя она могла пожелать и иметь в мужьях наследника, а то и владетеля целой страны — меня завалили предложениями о браке с ней! Но ее ночь ты подарил своей девке! — ревел он разъяренным зверем, — ты что — не мог пощадить ее? Не мог обождать хотя бы единственную эту ночь?! Что за изощренная жестокость, откуда это желание — убивать? За что же ты с ней так?!

— О чем ты говоришь? О какой любящей женщине? — неверяще переспросил Станислас, совершенно не страшась его гнева:

— Разве это не твое решение — скрепить договор нашим с ней браком? Отчего же убивать? Что с княжной? Я оставил ее живой и здоровой, ты же сам сказал…

— Она жива, здорова и под надежным присмотром, — ответил князь, все еще тяжело дыша. Потом прорычал, успокаиваясь:

— Отчего ты до сих пор здесь? Что тебе нужно знать после того, что наделал? Это знание уже ничего не изменит. Ты получил что хотел и если бы не ее воля, не ее дурная любовь к тебе… убирайся прочь, не испытывай мое терпение, — отвернулся князь от Станисласа.

Тот тяжело поднялся с лавки, потерянно обвел взглядом рабочую светлицу князя и шагнул к двери, но будто споткнулся, зацепившись взглядом за то, что лежало на столе под бумагами и стало видно с того места, где он стоял.

— Что это такое? — указал он пальцем, протянув звякнувшую цепями руку.

— А-а… это? Это ее коса. А есть еще простынь, выпачканная ее кровью… чтобы не казнил тебя, чтобы не узнал, как ты поступил с ней. А сама она ушла той же ночью, как только узнала про тебя и твою… не стерпела позора, не смогла смотреть знающим ее людям в глаза. Не захотела навязывать себя тебе. Она Северная княжна, одной крови со мной! На что ты надеялся? Что она станет терпеть такое, забыв гордость рода?! — задохнулся князь словами, но опять постарался говорить спокойно:

— Я уже сказал — все с ней ладно. Она сильная, очень сильная — моя сестра, она вынесет и это. Но я так же сильно ей должен! А потому сделаю все для того, чтобы она была счастлива. Хочет погулять по миру, узнать его — пускай. С надежной охраной, под присмотром моих людей — пускай! — широко взмахнул рукой Саур.

— Выслушай меня, просто удели малое время. Не поймешь совсем — тогда и гони, как собаку, — прохрипел Станислас, — но я хочу рассказать это — причину всему. Может, она мизерна и даже не стоит внимания в твоих глазах. Может то, что случилось со мной много лет назад, не так и важно, и казнить себя за это годами — глупость! Скажи так и поможешь мне скинуть с души этот груз. Скажи, что это не стыд и не позор вовсе…

— Сядь уже… — с досадой пробормотал князь, — смотреть на тебя тошно, а не то что… говори, я выслушаю. Может мне даже станет легче, когда узнаю, как худо было тебе когда-то.

Станислас кивнул, опять подобрал рукой цепи, чтобы не звенели и не натирали босые ноги и прошел обратно к лавке, с трудом оторвав взгляд от косы цвета бледного золота, наспех прикрытой бумажным листом. Сел, запрокинул голову к стене и прикрыв глаза веками, заговорил:

— Мне тогда едва перевалило за тридцать. Долго рассказывать о причинах, но Владислас не нашел на то время никого другого, кого смог бы отправить послом в Маранагр. Это был мой первый посольский опыт, я справился в итоге, но цена… Я всегда считал, что высокая цель стоит любых усилий и оправдывает любые средства, которыми была достигнута. Но не тогда… и не теперь…

Князь прошел за стол и уселся в высокое кресло. И, сумрачно уставился в лицо бывшего посла, готовясь выслушать длинную повесть…