Глава 15
— Маранагр… восток. Жаркое палящее солнце, засуха, убивающая саму жизнь; сухие колючки вместо зелени лесов, вечная и острая потребность в воде, незнакомые запахи; дворцы из белого камня и маленькие жилища из такой же белой глины; яркие краски богатого базара, бьющие по глазам; пища, вяжущая рот сладостью и обжигающая острыми специями… Вначале я был очарован всем этим, вбирал в себя то новое, что видел. Их женщины… они так же казались чем-то особенным для меня — таинственные, загадочные, спрятанные под слоями воздушных тканей. Женщины, видеть лица и тела которых может только один мужчина — владеющий ими. Это было ощущать… томительно и сладко, как и то, что она может быть не одна — в гареме могло жить множество красавиц, ожидая внимания хозяина. Тогда в этом слове — гарем, для меня звучала восточная музыка — томная, тягучая, как любовная нега. Странно было слышать, что один мужчина может владеть тем количеством женщин, скольких захочет — разных, непохожих одна на другую, всеми силами стремящихся угодить, доставить наслаждение своему повелителю.
Еще когда мы спешно приближались к Маранагру, толмач знакомил меня с их обычаями, предупреждая о том, как следует вести себя там. А я внимал всем его наставлениям с дурным трепетом и готовностью — хотелось новых ощущений, видов, еды, красок, хотелось выполнить свою миссию идеально. Ее опасность и важность привносила еще больше остроты моим ощущениям. В общем — молодой дурень с восторгом познавал новый для себя мир. С тех пор прошло не так много времени, но я чую себя постаревшим на десятилетия…
Мы везли с собой подарки, много подарков. Они были малой платой за жизни тех людей, которых я должен был успеть освободить из вонючей ямы, в которой они были заточены. Нам сообщили, что время их жизни исчислялось днями. Мы подозревали, что даже если очень поспешим, то все равно выживут не все, потому что их затем и бросили туда — умирать в муках.
Сколько золота раздарили мы с толмачом, добывая разрешение на прием у их правителя почти в день прибытия… это еще одна стоимость всего пути. Золото, золото и опять золото! Там продается все — пища, вода, рабы, женщины, свобода. Мне оставалось увидеться и убедить его отпустить их — семерых мужчин, которые были нашими глазами и ушами на востоке и которых выдал тот, кто уже поплатился за это своей жизнью.
Говорить с ним было… я не мог вначале понять — отчего перевод моих слов занимает так много времени? После толмач пояснил — лицемерие и лесть обязательны в разговоре. Все знают это, понимают, что восхваляя, их могут и ненавидеть, но… я увлекся, сейчас не об этом.
Я вручил подарки, что это были за… опять не то! Там принято отдариваться в ответ. Я знал об этом, готовился цветисто благодарить от имени Владисласа за ответные дары, но не знал, что и мне, как послу его воли, тоже полагается особый подарок…
Станислас взглянул на князя больными глазами, будто умоляя о помощи, потом словно очнулся и резко провел по лицу рукой, словно гадливо стирая что-то с себя.
— Вспоминается слишком живо… постараюсь по делу — ночью мне привели женщину. Воплощение всех моих мечтаний по дороге на восток — много тканей, укрывающих, но не скрывающих смуглое тело, прекрасный лик, наполовину скрытый тонкой кисеей, перевитые светлым жемчугом длинные черные косы… Она, как змея, гибкая и смертельно опасная, подползла к моим ногам, коснулась их лбом и замерла в ожидании приказа. Мне бы просто взять ее, насладиться предложенным подарком, а я вдруг отметил эту ее выверенную покорность — чуть распахнувшуюся кисею (она сдвинула ее ровно настолько, чтобы видна была только тонкая полоска кожи выше колена — не больше), поблескивающий сквозь ресницы темный глаз — она изучала меня и привычно готовилась подчиняться, ждала… тоже привычно…
Я тогда уже несколько лет был главой Тайной службы, да и назначили меня на это место не просто так — глаза придирчиво отмечали увиденное, и приходило понимание того, что эта женщина не что иное, как многоразовое угощение для гостей. Многих и многих до меня. Да, кажется, и ладно бы! Но я побрезговал! Это как не единожды пережеванная кем-то до меня еда. Желание схлынуло, и я отказался от нее — отослал, поблагодарив и сказав, что слишком устал сегодня. Но не тут-то было! Прошло совсем мало времени, и вместо нее в мое временное жилище скользнул мальчик.
Об этих восточных извращениях я слышал, и просто оглядев его с любопытством и посмеиваясь, отправил так же — с извинениями. Тогда и случилось оно… — Станислас взглянул на князя хмуро и решительно, будто решаясь на что-то подобное прыжку в пропасть. Саур ответил на его взгляд словами:
— Это все уже свершилось. Тогда… давно. Что бы там ни было, я дивлюсь этой твоей уязвимости перед прошлым. Больше того — ты дал ему влиять на настоящее, вертеть своей судьбой и если бы только своей… Можешь не продолжать, я не мыслю себе — что такого ты можешь рассказать, что бы оправдало тебя? Все равно …
— Ребенок… они втолкнули ко мне ребенка — девочку. На востоке женщины созревают рано и так же быстро увядают и стареют. Если бы она была моей землячкой или северянкой, то я дал бы ей лет двенадцать — несмотря на детское лицо, у нее уже наметилась… едва наметилась грудь. Я думаю, что на самом деле ей не было и десяти…
— И что? Ты тоже отослал ее и за это твоих товарищей казнили?
— Не успел! Следом за ней вошел евнух. Это оскопленный мужчина, которому доверяют присматривать за женщинами гарема. Он сказал просто — третья моя попытка отвергнуть подарок Правителя закончится казнью всех тех, кто не сумел завлечь меня. Он выпихнул девочку на середину ковра, и она стала танцевать — неумело, дрожа от страха. А евнух, к слову — знающий наш язык, рассказывал мне, что она девственна и останется жить только в том случае, если я сделаю ее женщиной. Обычаи нельзя нарушать, а подарки отвергать, потому что это оскорбление для дарителя. От того, приму ли я этот подарок или нанесу оскорбление, отринув его, также зависят и жизни тех, за кого я прибыл просить.
— И в чем твоя боль? У тебя не было выбора. Если тебе станет легче, то я скажу, что поступил бы так же. Все равно это судьба каждой девицы — однажды стать женщиной. С тобой ли, без тебя, но это однажды случилось бы с ней.
— Когда-то потом… однажды… и девицы — не ребенка же! Я ненавидел себя тогда и ненавижу по сей день! Не за то, что покорился чужому обычаю, пятная свою честь, совесть и ломая гордость, а за то, что смог это сделать. Я захотел ее, как мужчина! Это мерзостно и дико! Невозможно вернуть все обратно! Пусть бы резали — я никогда не поехал бы туда, если бы знал эту цену. Тогда я освободил наших людей, и все они выжили, мы успели. Это заняло некоторое время и каждую ночь ее приводили ко мне. Я кинул ей покрывало и кучу маленьких подушек, на которых она спала в углу. А я не спал… сходя с ума от желания к ребенку!
Несколько лет потом я пытался забыть это, закрываясь ото всех, пряча свой позор глубоко в душе. И сторонился детей… девочек. Но потом оказалось, что напрасно. Меня продолжали привлекать взрослые женщины и уже созревшие девицы. Потому я вначале и не обратил внимания на Ташу. Щуплая фигурка, худоба, покорность судьбе и мужчинам, которые ломают, кроят и сшивают заново ее жизнь — это не привлекло меня. Все, что было в той восточной девочке, стало для меня запретом вот тут, — он постучал по лбу, — в моей голове. Я утвердился в своих предпочтениях и через несколько лет полюбил уже не девочку, а женщину — сильную, яркую, немного злую на весь мир, не признающую ничей диктат, не страшащуюся мертвых и даже самой смерти! Ташу! Но она выбрала другого, и я уехал сюда, чтобы не видеть их и не знать ничего о том, как она счастлива с ним.
Князь невесело хмыкнул и Станислас взглянул на него с вопросом.
— Эта Таша… она же рыжая?
— Да, она рыжая. Но мы же сейчас не о ней? Мы о княжне. Впервые я увидел ее плачущей под лестницей, рыдающей так горько… почти молча, давясь своими слезами. Ребенок, горько плачущий обиженный ребенок. Я пожалел ее и сказал пару слов в утешение, заодно обрадовавшись тому, что безопасен для нее. В который раз уверившись, что тяга к детям — не мое. Я просто по-людски пожалел ее, а еще удивился тому, что рядом с ней так свежо и прохладно. Даже хотел помочь ей, искал потом, но не нашел. Я просто хотел облегчить жизнь этой девочки, не зная, что это княжна — она прятала свое лицо и то, во что она была одета… у нас так одевается беднота или слуги незажиточного хозяина — что-то серое, линялое…
Князь с досадой крякнул, отводя глаза.
— Как княжну я увидел Студену только в тот день, когда прибыла ваша невеста. Несуразно одетую в цветистую парчу бледную девочку, испуганно трущуюся у стены и…
— Не настолько она жалка! — прорычал князь, грохнув по столу кулаком.
— Она прекрасна! — выдохнул Станислас, — я рассмотрел ее, когда она открылась для меня.
И прикрыл веки, чтобы вызвать перед глаза то воспоминание — тонкую девичью фигурку с нежными полукружьями еще острых грудок с бледными сосками. Всю окутанную водопадом тонких волос цвета бледного золота… обозначенный светлым пятном из них треугольник внизу живота, тонкие ровные ноги… И скрутившую тело животную страсть при взгляде на нее — запретную и страшную для него, страсть к ребенку, которым он ее ощущал.
— Она для тебя тот же ребенок? Ты так видел ее? — подался к нему князь.
— Когда вершился наш брак? Да! Маленькая, напуганная, худая, покорная воле брата, а потом еще и это — готовность отдать свое тело в угоду тому, кому ее отдали. Вы должны понимать — я не мог отказаться от этого брака. И заставить себя опять пережить… тоже не мог — худенькое тело, тоненькие косточки под руками, страх, слезы… я просто не мог! И потому пообещал ей свободу от себя, но со временем, когда она повзрослеет и сможет сама разумно принимать решения. Тогда бы я по-отечески помог ей, разорвав перед этим наш брак так, чтобы не затронуть ее честь и честь Северного рода. Признал бы себя утратившим мужскую силу, смертельно хворым или еще что… нашел бы выход. Я спросил, и она подтвердила, что хочет свободы. Я дал бы ей ее.
— Все это я могу понять, но вот дальше…
— Я же говорю — она поступила так, как ее, очевидно, научили и сбросила одежду. После этого я уже не мог ясно мыслить… страх, ярость, дикое мужское желание! Я бежал от нее! И от себя… На то время Уляны уже не должно было быть в доме. Я щедро расплатился с ней и приказал исчезнуть до приезда княжны. Но она не успела уйти, — Станислас хмыкнул, криво усмехнувшись.
— Я надарил слишком много подарков за этот год, а Яков не стал гнать ее и дал время спокойно собраться. Кто же знал, что глупая девка выскочит посмотреть на княжну, а потом попадется мне на глаза? А дальше просто привычка… Желание было почти невыносимым… больным. Пусть и не к ней, но тогда мне было не до мыслей обо всем этом. Потом, когда попустило, и я уже смог думать головой… увидел полушалок княжны у той двери. И только тогда понял что натворил! Понял, что она уже обо всем знает, и что это для нее, как для княжны рода Севера и моей… жены. Я знаю, что заслужил наказание и принял бы любое, но не хотел, чтобы моя дурь сказалась на отношениях Севера и Тарта. Потому и явился к вам под утро и повинился в содеянном.
Если бы у меня теперь появилась возможность испросить прощения у княжны и молить ее не отказываться от той помощи, которую я обещал…
— Она уже не примет твоей помощи. Но после твоего рассказа… мне жаль, на самом деле жаль, что ты так никогда и не увидишь — какая она. Не узнаешь ее светлой доброты и не оценишь большое сердце, не поймешь — какая великая душевная сила в этом худеньком теле. Я и сам не так давно открыл ее для себя, а ты уже никогда не сможешь…
Да, я слишком рано отдал ее за мужа, пытаясь защитить от Старца. Стражник донес мне про иней на стене, а потом сказали, что мать вызвала этого выродка… Брак ранний и спешный, но Студена уже не ребенок! Она созрела и способна родить дитя. И она сама выбрала тебя, потому что ты был люб ей. Страшилась того, что не придется тебе по нраву, молила не принуждать тебя, случись такое. Только что уж теперь… С тобой же для меня все ясно: дело не в том твоем давнем страхе — ты не сможешь полюбить ее по той причине, что в твоем сердце другая. А я не хочу лишить ее радости когда-нибудь встретить того, кто оценит и полюбит всем сердцем. А потому…
Станислас дернулся что-то сказать, но князь покачал головой и поднял руку, останавливая его:
— Я — глава Северного рода, этими своими словами разрываю брак моей сестры — княжны Студены и Станисласа из рода Корбатов. Окончательно признаю не свершившимся. Нет его отныне! Эта семья не состоялась.
— Я могу искать встречи с ней? — выпрямился Станислас.
— Зачем ей твои запоздалые просьбы о прощении? — спокойно ответил Саур, — не теряй зря времени, если не можешь дать того, что ей нужно… было нужно.
Взгляд Станисласа упал на стол, заваленный бумагами, и он спросил, тяжело сглотнув:
— Разреши мне забрать себе…?
Князь подошел, достал из-под бумажного листа косу Студены, наспех перевязанную синей лентой. Ласково провел по ней ладонью, сложил и обернул тем же листом. Спрятал в стол.
— Незачем. Ты утратил право на все, касаемо Северной княжны, поставив свою цель выше ее счастья. Прожив половину жизни, ты уже должен бы понимать, что ни одной женщине не нужна свобода. Им нужно, чтобы мы их любили.