Глава 16

Шла, пока не стало подниматься солнце. Его не было еще видно — мешали деревья, но о том, что начинается новый день, первыми дали знать птицы. В сером сумраке под сводом лиственных и хвойных шатров зазвучали радостные переливы и трели. А потом предутренняя серость стала быстро отступать, опал росой на траву легкий туман, что легко клубился под ногами и сразу потеплело. Я нашла полянку с веселенькой травой и мягким мхом у подножия дерева и прилегла на него. Ноги шли бы еще и шли, а вот разум туманился — ему нужен был отдых. Уже засыпая, ощутила, как солнечное тепло коснулось моего тела, и переползла дальше в тень. Сколько спала — не знаю, но открыв глаза, поняла, что лес уже живет своей привычной дневной жизнью. Лежала и смотрела в небо — его чистую синюю гладь кружевной зеленой рамой охватили вершины растущих по краю поляны деревьев.

Рядом что-то зашевелилось и зацокало так мило, что я совсем не испугалась, увидев малого рыже-серого зверька. Уже знала, что это чудо зовется белкой. Она была не одна — по траве прыгали еще две ее подружки. А дальше было, как в сказке — я протянула ладонь и одна из них ткнулась в нее мордочкой, а потом разрешила взять себя в руки.

Я забавлялась с ними, пока не вспомнила, что нужно идти — даже в самом прекрасном лесу без еды я долго не протяну, нужно было выходить к людям.

Для этого опять осмотрелась и выяснила, где сейчас находится солнце. И опять шла уже не спеша, с удовольствием рассматривая все вокруг. Скоро заметила большую собаку, что мелькала невдалеке, будто провожая меня. Я не испугалась — злой бойцовый пес уже давно накинулся бы, посчитай он меня врагом. А этот будто охранял, трусил невдалеке, посматривая на меня.

На одной из полянок, где я присела немного отдохнуть, пес, осторожно принюхиваясь, подошел совсем близко. А потом вдруг грозно зарычал, и я испуганно подхватилась, услышав этот рык, а потом и насмешливый голос Сокола:

— Далеко же ты забралась, быстро бегаешь.

— Жить захотелось! — зло ответила ему, — мать же советовала тебе избавиться от меня, вот я и сделала это сама. Даже не оставила тебе первую плату, чтобы ты не считал, что остался должен мне работу. Убивать меня теперь не так и нужно — ушла сама. Уйди, Сокол, просто оставь меня, — уже миролюбиво упрашивала я его.

— Я не собирался тебя убивать.

— Ты склонялся к этому, не запретил ей уговаривать себя, не одернул. Я решила, что ее слово перевесит, в конце концов. Послушайся ее хоть в чем-то и просто уйди — зачем тебе беда от меня, пускай даже и выдуманная ею?

Он подошел ближе, и пес зарычал на него, высоко обнажая длинные белые клыки. Сокол заулыбался, обвел взглядом полянку, и я тоже — вслед за ним. Возле моих ног замерли две белочки, а в траве пыхтел темный игольчатый комочек, тихо пробираясь ближе.

— Мать была права — ты никакая не ведьма. Ведьмы это люди, унаследовавшие или принявшие ведовское умение. А ты, по ее словам — нечисть, порождение Смерти.

— Какие же вы глупые, Сокол — и ты, и она тоже, — безнадежно покачала я головой, — я порождение своих отца и матери.

— Про твою мать никто толком ничего не знает, но люди помнят, что она пришла из другого мира.

— И что? Может, для того мира ее и мое умение привычно и безобидно.

— Смерть и Любовь во всех мирах одни.

— А любовь ты зачем приплел? — вырвалось у меня с досадой.

— Я о многом узнал этой ночью, хотя не всему верю. Помни это — я верю не всему, что рассказала мать. Люди не могут знать всей правды, даже самые знающие. Хочешь — расскажу и тебе? Послушай, как сказку, — делился он со мной, присаживаясь, как ни в чем не бывало на траву. Я тоже не стала стоять и села, зарыв пальцы в пахнущую лесом собачью шерсть.

— Такие, как ты появляются от союза Холода и Весны. Холод, Мороз, или Зимник — зови, как хочешь, есть смерть для всего живого. Для земли и деревьев она временная, всего лишь до потепления. Для человека, останься он с ней один на один, без теплого жилья — неминуемая. Но Смерть не может породить себе дитя, потому ищет помощи у Любви.

Я поникла головой, смирившись с тем, что все это придется выслушать. Нужно оно мне сейчас — слушать его сказки? А он продолжал, глядя на меня:

— Весна это воплощение Любви — единения душ и тел двоих — женской сути и мужской. Весной зачинается новая жизнь — дерева и травы идут в рост, проклевывается из земли оплодотворенное семя, ползут первые цветы, живность тоже плодится. Люди — не так. Людская похоть не зависит от времени года. Люди будто особняком от всего остального, они будто пришли из иного мира в этот и просто стараются выжить в нем, не являясь его неотъемлемой частью. Не жалея и не чувствуя его.

Так что снежные девы — дети Мороза и Весны. Про них забыли, в нашем мире они давно не рождались. Или просто не показываются людям, являясь неотъемлемой частью жизни этого мира, но не жизни людей. Только люди в память о них до сих пор лепят зимой снежных баб. Ты делала это? Ну, хотя бы видела? Нет… почему я не удивляюсь? Чего еще ты не умеешь и не знаешь? Всего?

— Я не умею читать и писать, — тихо призналась я. За это было стыдно.

— Невозможно, — потрясенно вздернул он темную бровь, — неграмотная княжна? В каждом глухом селе обучают грамоте.

— Меня обучали. К семи годам я уже разбирала буквицы и умела складывать их в слова. Если бы брат спросил мачеху — обучали ли меня грамоте, она ответила бы правду — обучали. Просто потом у меня отобрали книги и не давали в руки грифель. За девять лет почти все забылось. По дороге из города я с трудом разобрала всего одно слово, написанное над дверью, и то только потому, что увидела подсказку — рисованную подкову.

— А если бы сейчас брат как-то узнал, что ты неграмотна?

— «Учили, старались, но княжна безнадежно тупа и не способна усвоить знания». Если бы он спросил, то я правдиво подтвердила бы, что учили.

— А что потом отняли книги?

— Она не дала бы этого сказать! Как — не знаю, но уж поверь мне.

— Вот же ведьминская порода… — растерянно протянул он, а я ухмыльнулась свысока, чувствуя непонятную гордость за мачеху — ее умение творить мне зло было совершенным.

— Расскажи еще про снежных дев. Мне любопытно, отчего вы вдруг решили, что это я? Мой отец человек, мама тоже совсем не Весна — ведь она умерла.

— Мы не можем знать всего. Но ее звали снежным именем, и ты тоже бела собой, умеешь повелевать холодом. И зовут тебя Стужей, отчего так? Нет, это не случай, их всегда звали именем зимы и холода. Знаешь, для чего в руки снежным бабам дают метлы? Чтобы мести снега, поднимать завею или угонять ее…, как тогда показала мне ты. А еще к снежным девам всегда тянется живность, — он кивнул головой на жавшегося ко мне пса, белочек и…

— Ежак, это колючее создание называют ежаком, — говорил он, задумчиво вглядываясь в меня, — белки, волк, птицы, — поднял он глаза на ветки деревьев, откуда раздавался тонкий мелодичный свист.

— Это разве волк? — продолжала я гладить лобастую голову.

— Ну, не собака же. Они тянутся к тебе за защитой — дитя Мороза может выпросить его милости и защитить от холода и смерти. А еще за лаской и любовью, что досталась снежной деве от Весны и живет в ней, окромя холода, который убивает, как чуть не убил Любаву.

— Если все так, то зачем ты тогда нашел меня? Если я могу убивать? Должна убить. Я должна одну жизнь за то, что выжила Любава. Ты думаешь, мне легко это знать?! Ты думаешь, мне просто было узнать про себя такое?! — злилась я, — и меня сразу нужно убить за это?! Зачем ты нашел меня, если я так опасна, а вы меня боитесь?

— Это еще не опасность. Твой отец пошел на все ради твоей матери, а потом, без нее — разрушил свою жизнь. Я думаю, что только великая сила духа и ответственность за княжество не дали ему уйти следом за ней сразу же. Но вы-то как раз не умираете… вы таете, чтобы возродиться в одном из окружающих нас миров.

— Да ты сказочник! — невесело посмеялась я над его словами.

В то, что он рассказал, трудно было верить, просто невозможно, и, само собой, я стала перечить:

— Моя мама умерла, я это точно знаю.

— Могло быть так, что закон жизни для такой, как она, был в чем-то нарушен. Да, не все сходится, — задумчиво размышлял Сокол, — но мать говорит, что это случилось из-за тебя…

— А из-за кого еще? Если она умерла родами.

— Нет! Я не о том. Ты не порождение Мороза, но твои умения присущи только снежным девам. Значит, она передала их тебе, отняв у себя и став после этого смертным человеком.

— Почему это? — прошептала я, вцепившись в волчий мех. Волк тихо рыкнул под моей рукой, и я ослабила хватку.

— Чтобы ты выжила? Может ты умирала? Роды были тяжкими, она не могла разродиться тобою почти два дна и ночь…

— Я знаю, что когда не справляются повитухи и лекари, то тогда зовут знающих. Отчего к ней не позвали Старца?

— Он отказался помогать порождению Смерти.

Я судорожно вздохнула и покачала головой, будто не веря.

— Откуда ты все это знаешь?

— Моя мать когда-то была наложницей Старца. Я его сын, о котором он ничего не знает, — твердо выговаривал он, вглядываясь в мои глаза: — Он взял себе ведьму, чтобы родилось одаренное дитя, но она долго не могла понести. Он прогнал мою мать, так и не узнав что, уходя, она уже была в тягости… мною. Потом было много других, и снежной девы он тоже добивался. Думаешь, отчего до сих пор особая вражда между Северным князем и Старцем? Из-за этого тоже.

— Но он же совсем молодой — как ты!

— Он стар, Студена, не то, чтобы очень, но уже стар. Да. Так вот — Лют не отдал ему твою мать, а взял второй женой, обидев Ставру…

— Вот она — точно ведьма, — прошептала я, вспомнив темную тень за спиной мачехи.

— Может быть, — легко согласился он, — но сейчас я про то, что Старец так отомстил и твоему отцу и твоей матери за то, что она не досталась ему. И ждал, когда подрастешь ты — ее воплощение. Говорят — ты очень похожа на нее.

— Говорят, она была дивно хороша собой, — недоверчиво покачала я головой.

— А ты разве страшна? — удивился Сокол. Я печально улыбнулась, пряча глаза. Цену своей красе я знала. Волк тихо рыкнул, и он перевел взгляд на него. А потом вздохнул и сказал:

— Ладно… Я перекусил на ходу, а вот тебе нужно поесть. У меня с собой пироги с капустой. Давай, ты поешь, а я совсем немного посплю. Идти пешим половину ночи и дня тому, кто раньше почти не слазил с коня, не так просто.

Рот наполнился слюной, и я кивнула, наблюдая, как он достает из заплечной сумы еду и выкладывает ее на траву. Волк заскулил как-то странно и тонко — горлом. Белки прыгнули ближе, но Сокол прикрикнул на них со смешком:

— Она не ела почти два дня, имейте совесть!

Потом оглянулся вокруг, прищурив темные глаза.

— Воду найдем потом. Я не брал с собой, потому что ее всегда можно найти в лесу. На будущее — привал всегда делают возле воды, запомни это. Ешь. Дай мне немного времени… отдохнуть. Договорим потом что нам делать дальше.

Я недоверчиво взглянула и спросила:

— А ты не боишься, что я избавлюсь от тебя — спящего, отдав долг холоду? Мать упреждала тебя про меня.

Он ухмыльнулся, устраивая суму под голову и поворачиваясь ко мне спиной.

— Нет. У тебя теперь есть цель достойнее меня…

Усевшись под деревом, я нашла себе занятие, присматривалась к волку, стараясь понять — чем он отличается от псов? А когда поняла, что Сокол спит, то решила, что уже пора. На случай, если он еще слышит меня, прошептала волку:

— Не ходи за мной, я отойду под кустик и тотчас вернусь.

И нырнула в лесную тень, а потом все шла себе и шла. Уйти нужно было как можно дальше. Иметь дел с Соколом я больше не хотела. Он так и не сказал мне, почему его мать сочла меня опасной. А главное — зачем ему все это? Отчего он гнался за мной, выбиваясь из сил, не из-за золота же? Ведь мать сказала, что ему не будет добра от него. Пожалел меня, беспокоился? Верилось мало. Он не родня мне, чтобы жалеть, а наемник, для которого время, потраченное на меня, это утерянные деньги. В то, что я по-женски понравилась ему, тоже не верила — он показал бы это, а иначе зачем стараться быть рядом?

А вот отомстить своему отцу за то, как он обошелся с матерью… да моими руками, обозначив для меня в конце нашего разговора его, как цель и способ отдать долг холоду… Опять я нужна была для чего-то. Становиться орудием чужой мести не хотелось. А со своей я малость погожу, вот разберусь только во всем. Со слов одного человека судить о сути дела не стоит. Вот и о своем муже я придумала, услышав его случайные слова.

И вдруг так живо вспомнилось, встало перед глазами, послышалось, как наяву — как он тогда говорил. Покачала головой, удивилась опять — будто два разных человека. Один — сердечный и участливый, а второй — знающий только свои желания и нужды, с жестоким небрежением относящийся к людям… или только ко мне одной? Нужно забывать о нем — тоскливо напомнила я себе. А еще — поверить тем его словам, что все проходит. И тоска моя по нему потихоньку пройдет… по тому — первому.

Волк тихонько трусил рядом до тех пор, пока я не свернула в сторону, обходя колючие заросли. Когда я решительно повернула на правую руку, он выскочил и встал поперек пути. А потом бережно потянул за штанину в другую сторону. И я послушно потопала за ним. Теперь он бежал не рядом, а чуть впереди меня. Лес, по которому мы шли, понемногу становился все глуше и темнее. Толще стал моховой ковер под ногами и чтобы ступать по нему, приходилось высоко поднимать ноги. Я стала уставать и решила остановиться, чтобы отдохнуть. Но не тут-то было — волк настойчиво потянул за штанину, едва не порвав ее, и я опять послушалась.

И сама задумалась — отчего так? А оттого, что ему я верила. Верила лесу, хотя плохо знала его. Нигде еще мне не было так хорошо, будто я, наконец, попала домой. Волк был частью этого дома, я и себя уже чуяла почти одним со всем, что меня окружало. Все опасности остались позади, а впереди — радостное узнавание всего того, чего не было до этого в моей жизни. Это и деревья, и звери, и птицы.

О том, что пропаду с голоду, сейчас не думала. Пироги, что отдал мне Сокол, есть не решилась, оставила ему. Мало ли…? Их готовила его мать, ненавидевшая меня так, что готова была убить сонную. Может и он рассказал мне так много, потому что знал — скоро останется только прикопать меня вместе с теми знаниями, которыми поделился со мной.

Будь меж нами заверенный договор на их работу, это было бы совсем другое — они меня везут, а я с ними еду. Сейчас же… чтобы оставаться рядом, у меня должно быть доверие к нему. А его не было — я помнила, что ведьма обещала научить его, как можно обойти клятву. Нужно запомнить, что это возможно и впредь не сильно верить даже дающим ее. И вот как теперь жить после этого — совсем растеряв веру в людей? Про меня же Сокол… Сокольничек — хмыкнула себе, знал даже больше того, чем поделился со мной. Он недоговаривал, и я чуяла это, вся настороженная при нем, как лесной зверь. Да он и не скрытничал особо…

За своими мыслями я и не заметила, как шагнула из уютной лесной тени на широкую поляну, залитую солнечным светом.