Глава 17

В траве, невдалеке от меня, высилась бурая копна. Чтобы понять, что это что-то живое, мне понадобилось время. Я моргала, привыкая к яркому свету солнца, который ударил по глазам, и вглядывалась в это. А оно смотрело на меня и сопело. Косматая бурая шерсть буйно обросла огромное тело, четырьмя ногами похожее на конское. Два больших толстых и острых рога украшали огромную голову с маленькими глазками и большими мокрыми ноздрями. Эти ноздри широко раздувались, влажно втягивая в себя новый запах — мой. Если бы я стояла рядом, то едва ли достала бы головой до верха его спины.

Страха не было. Вот если бы оно кинулось на меня… да хотя бы с ноги на ногу переступило…

— Стало быть, не страшишься, — проскрипело сбоку, и я шарахнулась в сторону от голоса. Пошарила глазами и увидела… говорящее дерево. Складки потрескавшейся коры открывались и опять закрывались, когда этот «рот» выговаривал новые слова:

— А меня не испугаешься, снежная дева?

Я не испугалась, а тихо и устало разозлилась.

— Да с чего вы все взяли, что я и есть та самая дева? Потому что волос светел?

Шарила глазами по стволу дерева, стараясь отыскать глаза говорившего. Чем-то же он увидел меня, раз даже мое умение высмотрел. Зеленые глазки нашлись чуть выше. И только вгляделась в них, как говоривший стал выдираться из дерева. Он будто вырастал из коры. Ступила на землю нога с коричневыми узловатыми пальцами, потом отделилось тело, укрытое той же корой, а уже после этого он вытащил наружу голову и руки. И шагнул ближе.

Отчего я не завизжала и не сомлела от страха? Сама не знаю. Просто смотрела, как он будто рождается из дерева и прислушивалась к себе…

Я чувствую себя странно. Словно в мою голову вползает гулкая и звонкая пустота. Может, это оттого, что в последнее время сталось слишком много всего, и оно происходит слишком быстро? Я даже не успеваю толком понять, обдумать, пережить все это разумом, как случается что-то новое и это новое еще чуднее, еще диковиннее. Сейчас вокруг меня будто опустилась тишина и я слышу только то, что говорит это дерево. А оно продолжает добродушно приговаривать, проделывая все это, будто заговаривая мне зубы, чтобы я не сильно пугалась:

— Я же Хозяин здешний, стало быть, и вижу все и всех, как оно есть. Но только в своем лесу. А что снежная дева, так это же понятно — зимним холодом от тебя тянет. Только холод этот не стылый, не мертвый, а свежий и живой. Вот и вспомнилось. Мы помним все, что было с нашими отцами… дедами и пра-пра-пра. Не то, чем они вечеряли, а все значимое — то, что важно и нужно. Это знания и опыт веков. Потому в моей голове есть и знание о снежных девах.

— Если уж есть… то, значит, они все же были? Мне сказали, что они есть порождение Мороза и Весны. Или можно сказать — Смерти и Любви. И если уж все почти забыли их… только снежными бабами и помнят, то что тогда? Смерть больше не хочет себе детей? Или Весна не желает помогать ей в этом? — тихо спрашиваю я о том, что осталось для меня неясным после рассказа Сокола.

Зеленые глазки таращатся на меня из-под коры, изо рта слышится скрип и скрежет — дерево смеется. Я все так же, будто во сне, недовольно отворачиваюсь и оглядываюсь — на поляне, на той ее стороне стоит маленькая рубленая изба. Старенькая, но не покосившаяся, ладная такая. Крыша ровненько покрыта толстым корьем, а крылечко держится на пеньках — низеньких и высоких. Хорошая избушка, даже лучше той, что понравилась мне у ведьмы. На поляне тур с хрустом щиплет травку. Солнце склоняется к закату. Тонко звенят комары.

— Ты все же поверила в его сказки, дурашка? — доскрипев, спрашивает… кто? Как зовут этого хозяина — лениво думается мне. И я любопытствую:

— Меня Студеной зовут, а тебя как кличут, если это не тайна?

— Люди зовут Лешаком, можно — Хозяином. Но это тоже неправильно — хозяин я только своему лесу. Потом поговорим с тобой, а пока проходи в избу, все равно на ночь глядя никуда не пойдешь.

Нужно идти, раз зовут — все равно выбора у меня нет, и я прохожу мимо тура. Когда он громко пырхает, принюхиваясь ко мне, я все же испуганно дергаюсь.

— Не бойся, он совсем молодой. Хоть ростом и выправился, а сам еще телок телком — не буйный пока, — успокаивает меня идущий следом Лешак. Его ветки-пальцы болтаются где-то у моего плеча, а чтобы увидеть сейчас его лицо, мне нужно запрокидывать голову.

— А как ты войдешь в дом? Или он не твой? Тогда чей? — спрашиваю я его. Опять это странное чувство, что гляжу на себя со стороны, как во сне. Хотя будто бы и понимаю, что все это взаправду, что это не сон и все не закончится под утро. От этого голова легкая-легкая, и проснуться хочется, прекратив все это, и так же сильно хочется оставаться частью своего сна. Только самое его начало я изменила бы, а вот все остальное… Я задумалась и уже не жду ответа. А только, подойдя к избушке, слышу густой мужской басок за спиной:

— Дом мой и войду я в него легко. Ты только не бойся, опять я тебя пугаю. Такой я с рождения, мамка человеком родила.

Я медленно оборачиваюсь и тут, наверное, наступает предел моим силам. Я уже не могу ни пугаться, ни удивляться, ничего не могу, только опускаюсь на траву на слабых ногах, в глазах темнеет, а потом и вовсе меркнет. Слышу только шум в ушах, а потом стихает и он.

Когда заканчивается весна, об этом узнают сразу же — в какой-то из дней зацветает горицвет. Весенние цветы почти все бледные, светленькие и мелкие, а вот летние — уже совсем другое дело. Они и крупнее и ярче, а огненные цветы горицвета — самые первые из летних. Его сеют у каждого дома и следят за тем, как он поднимается, как выбрасывает бутоны, как в один из теплых вечеров вдруг расправляется нежную ткань тонких лепестков цвета пламени. Это означает, что пройдет всего одна ночь и назавтра солнце поднимется уже летним, а не весенним утром.

Я пропустила приход лета. Проболела, провалялась в избе Лешего почти седмицу. Вначале совсем не помнила себя — металась в жару, только изредка открывая больные глаза, не понимая — где нахожусь, кого вижу? Запомнилось это время, как кусочки ускользающего сна. Потом уже будто бы и пришла в себя, но голову не могла поднять из-за слабости, мучилась головной болью и тошнотой.

Зато смогла рассмотреть избушку изнутри — ровно тесаные стены со светлыми полосками сухого мха меж бревнами, небольшие частые окошки, крепкий стол с такими же основательными лавками с двух сторон. Совсем маленькая печка в углу да широкая большая лавка с пышной периной, на которой лежала сейчас я. Ходила за мной востроносая шустрая старушка. Так бы увидела где — сама кинулась бы ей помогать, но не сейчас… Была она малюсенькой, сухонькой, ручки, как палочки, лицо, как яблоко печеное, а сила в старушечьих руках — воистину богатырская. Она легко ворочала меня, меняя промокшие от пота простыни и рубахи. Поднимала сходить на ведро, когда я уже смогла садиться, кормила, мыла… и молчала. Как ни пыталась я ее разговорить — она не проронила ни словечка. Понятно было, что старушка тоже принадлежит лесному миру — старый человек не мог иметь такой телесной силы.

Когда я окрепла уже настолько, что могла вставать и доходить до приступок крылечка, появился Лешак. Опять в облике сухого дерева — с грубой корой вместо одежды, зелеными глазками — пуговками, длинными суставчатыми пальцами-ветками и ростом с половину дерева. В этом его облике он был понятнее для меня, и говорить с ним было проще и спокойнее. Тогда, когда, оглянувшись, я увидела идущего следом доброго молодца редкой красы — косая сажень в плечах, кудри пшеничные, глаза, как молодая листва, росту такого, что я едва доставала ему до подмышки! Тогда, видно, и наступил предел моим силам. Все, что свалилось на меня в эти два дня, накопилось в таком избытке, что его преображение оказалась последней каплей — плотину разума смыло и рассудок унесло в беспамятство. Мозговая горячка — виновато объяснил Леший, печально поблескивая глазками, а я, сидя на крыльце, так же печально покивала и вздохнула. Постаралась успокоить его:

— Не вини себя в том, что напугал меня. Просто устала сильно, а так я каждое лето болею. Не очень сильно, но всегда слабею и силы теряю. Даже мачеха давала мне поблажки, зная это. Так-то оно ничего страшного, просто спать ложусь, едва падают сумерки, ем плохо — совсем не хочется, особенно мяса.

— Я и помыслить не мог что, не испугавшись говорящего дерева и дикого тура, ты сомлеешь, увидев красавца-молодца, — виновато проскрипело дерево.

— Больше не сомлею. Ты ходи себе так, как тебе удобнее. Тебя я больше не испугаюсь. Людей стала бояться в последние дни, а тебя всяко уже не стану.

Так мы и договорились с ним. Только того молодца я больше не видела — Лешему удобнее было оставаться деревом. Старушка, как только мне полегчало, пропала, будто и не было ее. Я захотела поблагодарить ее за заботу и спросила о ней хозяина.

— Лихоманка это болотная. Она как наслать болячку может, так и отозвать ее. А у тебя был жар… я и позвал ее, — осторожно пояснял Леший, боясь видно лишний раз за мой рассудок.

— Сказки о вас слышала. Говорят, что когда ты или еще какая лесная нечисть делает человеку добро или оказывает услугу, то за это всегда требует плату. Не золотом — им я поделилась бы охотно, а ответной услугой. Ну, или долг назначаете какой? — так же опасливо любопытствовала я.

— На тебе еще материнский долг висит, — промолвил он, — не знаю — готова ли ты уже говорить об этом? Или уже после того, как чуток окрепнешь? От тебя ведь одна тень осталась, глаза одни.

Я понятливо кивнула. Видно, из-за этой своей летней слабости я и не росла так быстро, как другие дети, что вытягивались, бывало к осени на целую ладонь. Про матушкин долг выслушала спокойно, видно в этот раз вместе с болезнью ушла всякая способность удивляться и пугаться всего нового.

— Говори, я выслушаю. Неизвестность вымучит больше, чем самое поганое знание. Ты только сядь, что ли? А то мне же и неловко — я сижу, а ты возле меня, как воин на страже.

— Привыкай, дерево сидеть не может, — скривил кору в улыбке Лешак, — я расскажу все, что знаю о тебе и таких, как ты. Тебе нужно знать это, хотя я повременил бы — жалко мне тебя.

Покачала головой и уставилась на него с вопросом — я уже готова была слушать. И узнала в тот день много нового — оно было гораздо больше похоже на правду, чем сказки Сокола. Про него Лешак сказал, что вначале он не беспокоился а, посмеиваясь, отправился следом за мной. А когда не угнался, то искал долго, а только вернулся обратно ни с чем — Хозяин здешнего леса не хотел, чтобы меня нашли, а потому и не дал найти. Тут тоже было не ясно.

— Не пойму я — зачем он гнался, что ему нужно? Я ведь не заплатила ему за то, чтобы он работал на меня.

— Значит, заплатил кто-то другой, — проскрипело дерево, и я поняла, что это все объясняет. Вот только кто это был? Старец? Такое может быть. Или может — Саур? Так нет же — тот сразу вернул бы меня домой и в миг опять вытурил замуж, только пятки бы сверкнули. И лучше мне не знать — за кого, он упреждал об этом. Выслушав Лешего, только вздохнула — ну, хоть с Соколом стало ясно — он чей-то засланец. Остальное, о чем мы говорили, я потом имела время обдумать и понять. Лешак на время оставил меня возле себя — набираться сил перед дорогой. Я не называла его никак. Обзывать Лешаком в голос, в глаза не хватало совести. А хозяином мне он и правда, не был.

В избушке я жила одна, а дерево ночевало и жило в лесу, успокоив меня тем, что ему изба не очень-то и нужна и выращена просто «для порядку». Крыша над головой была простой памятью о детских годах, проведенных с матерью возле людей. Про «выращена» я уж побоялась и спрашивать, не зная — а так ли нужны мне эти новые знания? Я бы хотела получать их частями, что ли? Постепенно, чтобы опять не стало худо, как тогда.

Кормилась я тем, что приносили люди и оставляли для Лешего на опушке леса. Это было платой за сушины, что вырубали на топливо, а летом за ягоды, грибы и целебные травы, за которыми Лешак пропускал в свой лес. В основном, это было молоко и хлебушек. Их особенно любила лесная нечисть. Чего-то другого мне не особо и хотелось. Варила себе каши на молоке, найдя в доме крупу, соль и мед. Пила укрепляющие настои из трав, которые приносил хозяин. От них прибывало сил и здоровья.

Невдалеке от той поляны, на которой стояла изба Лешего, за неширокой полосой темного елового леса, нашлось небольшое лесное озерко. Попав туда первый раз, я хотела только одного — остаться на покрытом травой бережку на половину дня или на весь день, но только чтобы совсем одной. Теплая темная вода, нагретая солнцем за день, неудержимо влекла к себе. Просто походить по грудь в воде по мягкому илистому дну, пропуская теплую озерную грязь между пальцами ног — уже это стало счастьем для меня. Тишина, светлые птичьи трели, запах воды и леса — как же много я теряла, будучи просто княжной!

Каждый день, не дожидаясь заката солнца, я собиралась, будто на обряд — брала с собой утиральник и корчажку с настоем мыльного корня и шла по тропинке к тому озерку. Рядом трусил волк. Прыгая по веткам и живо цокая, поверху меня провожали белки… Вечерами, несмотря на приход лета, все еще заливисто свистел и щелкал соловей, выводя трели, очаровывая своим пением подружку. Я тоже слушала, как зачарованная и понимала, что не хотела терять того, что нашла здесь для себя.

Только иногда, редко-редко, почти засыпая на заросшем травой берегу после долгого бултыхания в озерной воде, я мечтала… Вот такая же маленькая избушка, теплая печка, орава наших детишек и он — любящий меня. С какой великой радостью я готовила бы для него и для наших детей еду — сытную… вкусную. С благодарностью вспоминая злую мачеху, настоявшую, чтобы меня придирчиво обучили готовке, я мечтала — что и как я сготовила бы для него.

А как бы он радовался… хвалил меня и тепло обнял потом, благодарный и довольный. А потом, уложив спать детей, мы с ним и сами улеглись бы, обнявшись и я прильнула бы к нему и погладила по лицу, пожалела — уставшего от дневных трудов. Пальцы зудели, просились зарыться в его волосы — светлые, уже чуть тронутые сединой… я просыпалась. Оглядывалась вокруг — солнце садилось, волк тихо лежал рядом со мной, птицы умолкали, ожидая наступления темноты. Только неугомонный соловей все пел и пел, а мне нужно было подниматься и идти, а то Лешак станет искать.

Вины за нарушение обещания, данного себе, я не чуяла — что же плохого в том, что я иногда стану думать о нем — том, первом? От этого никому ни жарко, ни холодно.