Глава 20

То время, что я прогостила в лесу, а потом и дорога до нор, что вели к Провалу, долго потом вспоминалась мне, как самое тихое и мирное время.

Беспокойный скрип голоса хозяина остановил тогда мой танец, немного напугав, и я осталась стоять на полянке в сырой зеленой рубахе и с мокрыми сосульками волос на голове. Отжала уже привычно короткие прядки и засмеялась. А Леший пыхтел, подходя ближе — сердился.

— Не делай больше такого без нужды. Лучше, чтобы о тебе не знали как можно дольше. Ну… хоть смех твой услышал, видать и правда — совсем поправилась. Теперь уйдешь?

— Уйду.

На следующий день я и ушла. Вместе со мной Леший отправил Телка, чтобы вез меня, когда устану идти и заодно показывал путь. Перед этим он постарался рассказать мне про дорогу все, что было необходимо:

— Лес, он ведь тоже… всякий бывает.

— Ты говори, говори — я не испугаюсь.

— В той стороне, куда вы пойдете, чащоба совсем глухая. Лес черный — еловый. Воды много — мох сырой, а местами земля даже подтоплена. Увязнуть не увязнешь, а вот грузнуть ноги будут, сильно устанешь. А есть места совсем гиблые — мертвые… всегда слушайся Телка. Еще в той сырости много змей. Они, чтобы ты знала, нам не подвластны. Особое племя — сторожкое и злое. Сторожись светлых полянок, заросших высокой травой, нагретых солнцем камней и пустых древесных колод — у змей холодная кровь и в жаркие дни они выходят греть ее в такие места.

На краю моего леса тебя встретит брат и расскажет про дорогу, что будет дальше, обновит съестной припас. Идти далеко, сильно далеко, но протоптанными дорогами тебе нельзя — ждут тебя там и ищут. Кто — не скажу, не знаю… люди.

Когда я распрощалась со всеми зверушками, что давали играть с собой, таскать на руках и тискать, Леший закинул меня на Телка, пробормотал что-то тому в дернувшееся ухо, и мы двинулись в дорогу. Уже скрываясь за деревьями, я крикнула:

— Каждый день буду вспоминать тебя и твой лес с великой благодарностью!

— Этим и сочтемся, — проскрипел вдогонку Леший.

Если бы мы шли к горам теми дорогами, которые проложили для себя люди, то добрались бы до гор в разы быстрее. А уж на тех скакунах, что держал в своих конюшнях брат! Но Телок шел неспешный шагом, а я то топала рядом, то взбиралась на его спину, когда уставала. До предгорий добирались долго — лето далеко перевалило на вторую свою половину. Созрели на светлых солнечных полянах земляника и малина, мой рот и пальцы часто были синими от сока черники.

В заплечной котомке не переводился хлебушек, которым снабжали меня по очереди лешаки. Сыр, творог и молоко исчезали из нее первыми — меня сильно тянуло на еду. Я чуяла, как наливается силой тело, как легко и весело ступают мои ноги. Держать себя и одежку в чистоте давали лесные озера, в которых иногда что-то громко плескалось. Я испугано приседала в мягкой темной воде… рыба? Телок, стоя на берегу, грозно мычал на эти всплески, а мне пришло в голову, что в лесу есть и другая нечисть, а не только Лихоманка и лешаки. И хмыкала — вот как я, к примеру.

Зверье встречалось во множестве — волки, медведи, лисы, а особо мне запомнилась турья семья. Телок тоненько замычал, учуяв их, как в дудочку задудел, а в ответ прилетел такой же звук. Мы проходили мимо, а туры смотрели, поворачивая вслед нам лобастые косматые головы. Стоял там и вожак, взглянув на которого я поверила, что мой Телок и есть телок.

Мелькало зверье, ранее невиданное и незнаемое мною. И некому было пояснить мне что это за длинная телом кошка кралась за нами? Правильно ли это, что змеи бывают огромными, как древесные колоды и не ползут, а тяжело тащат свое тело по земле? Зато нырнув в воду, словно танцуют в ней — легко и красиво. Про змей — я дивилась их разумность и осторожности. Они всегда первыми уходили с пути, быстро скользя в траве. Может, они и злые. Но только если начать обижать их. В этом змеиное племя походило на людей и требовало считаться с собой.

Сильно запомнилось то самое гиблое место. С виду поляна, как поляна, но вся черная и неживая. На ней не росло ни травины, только гонял ветерок сухой листок да птичьи перышки. Косточки птичьи да сухие мышиные тельца лежали на словно обгоревшей земле… жуткое место, которое Телок старательно обогнул.

Лешаки встречали меня в обличье деревьев, кроме последнего — в самых предгорьях. Уже стало холодать ночами, и я поняла, зачем мне перед этим вместе с едой отдали теплое лоскутное одеяло — под утро выпадали рясные росы, холодные и густые. Мои волосы, одеяло, шерсть Телка, под боком у которого я спала — все становилось сырым.

Он вышел из-за дерева человеком — почти стариком. Еще не древним, все еще красивым даже в своей старости. На красивых людей всегда приятно смотреть, их лица невольно притягивают к себе взгляды — я и смотрела с удовольствием, не пугаясь его внезапного прихода. При его появлении Телок даже не вздрогнул, а потому и я не стала бояться. Красивое мужское лицо было для меня не в новинку — младший брат был хорош собой настолько, что про него слагали песни. Так что и на этого я смотрела, спокойно слушая его слова:

— Я доведу тебя до самых нор, а там уже сама. С людьми, что живут под землей, у нас договор.

— Людьми? Под землей? — зачарованно впитывала я новое знание.

— Да, они не наши — просто люди. Обычно, приняв плату, они не нарушают своего слова. Но ты будь настороже. И не только с ними — всегда. Я провожу тебя туда, а дальше уже сама.

Он вгляделся в мое лицо и по-доброму улыбнулся, ласково поблескивая зелеными глазами.

— Не бойся, ты ведь можешь постоять за себя. Теперь слушай — мне поручили сделать одно дело, — улыбался он, — это потому, что я старший из братьев и…

— У вас ведь есть имена. У каждого. Это что — такая великая тайна? Твой брат не стал называть своего, и я не звала его никак.

Леший растерялся, сбился в речи и умолк. Помолчал, глядя на меня.

— Все знают, что истинное имя скрывают. Ты тоже должна бы…

— Я многого не знаю. И никто не может знать всего. Что такого, если я просто буду знать — кому обязана спасением и вспоминать его имя с благодарностью?

— Назвав свое имя кому-то чужому, нечисть, как нас глупо называют люди, отдает власть над собой. Не то, чтобы мы сразу становились покорны чужой воле, но уже никогда не сможем не принимать во внимание его слова, желания, дела. Мы не сближаемся без особой надобности. Тебе советую поступать так же.

— Меня зовут Студена. Это знает весь Север, — отрезала я.

— А кто сказал тебе, что это твое истинное имя? — улыбался леший.

— А что, я и сама могу не знать его?

Леший раскатисто рассмеялся.

— Ты и не знаешь его. И это хорошо, а то уже давно растрепала бы всем. Может, и никто не знает, кроме той, что нарекла тебя, умирая. Ну, про имена мы все выяснили? Все это не так важно, как то, что я хотел тебе сказать: прими от нас небольшой подарочек. Это желудь, зачарованное семечко дуба. Посадишь его когда-нибудь там, где захочешь, чтобы стоял твой дом. Только хорошо подумай — в каком месте и какой дом ты хочешь для себя?

— Я еще не заслужила такого дара и не знаю — заслужу ли когда? — даже отступила я на шаг, отводя его руку с подарком.

— Ты еще не знаешь — какая поднялась буча только из-за того, что ты просто есть с этой своей зимой… — поймал меня за руку мужчина, осторожно разжимая кулак и выкладывая на мою ладонь небольшой орешек в шапочке с хвостиком.

— Не знаешь, сколько людей строят планы на тебя и рушат те, что были до этого. Сколько корысти схлестнулось, какая идет борьба за то, чтобы влиять на тебя. Ты сама, может, и правда — не стоишь того, но многое уже меняется. Ты вызвала эти перемены, даже не собираясь ничего делать.

— И как мне теперь быть дальше? — растерялась я, убирая руку с желудем за спину. Зачем он вообще рассказал мне все это? До того все было просто и ясно — я иду к ведьмам, они учат меня, как владеть своим умением. Хотя-а… я что — еще не умею этого? Умею. Тогда, в избе Лешего, в том танце, я впустила в себя свою тень и теперь снова смогла бы. Так что это мне уже не надо. Вот только нужно где-то жить, не в лесу же до самой старости? А вот вместе с такими же изгнанными и отверженными людьми, похожими на меня, теми, которые смогут понять меня… Леший не давал додумать:

— Всегда прислушивайся к себе, а чужие советы хорошо обдумывай. Нужно научиться понимать — кому выгодно, чтобы они воплотились в жизнь, а уже потом им следовать, но только если они дельные. А я не буду лезть в твою жизнь, учить, как прожил бы ее сам.

— Вот и научил бы, — не понимала я, — зачем же отпускаешь, если я еще так бестолкова? Вдруг сделаю что не так и что тогда? Я же могу не справиться, а только навредить.

— Твоя мать не справилась, сломалась. Отчего-то же она не захотела жить? Никто не знает этого. Можешь не справиться и ты. А еще помни, что ты смертна, как и любой из нас.

— Да я никогда и не думала иначе.

— Потому береги себя. А теперь пошли, осталось совсем немного.

Мы шли по лесу совсем не спеша. Привычно ломались под ногами мелкие сухие веточки, лезли в лицо колючие иголки, редко посвистывали птицы, опять собирался сорваться мелкий дождик, что досаждал последние дни. А потом мы вышли на поляну, где на каменистой земле росла жиденькая травка. Под ногами хрустело каменное крошево, и я старалась выбирать место куда ступить. А Лешак коснулся моей руки и тихо сказал:

— Не туда смотришь. Гляди: вот они — горы…