Глава 22

Это время стало для меня самым чудесным из того, что было прожито, но и самым тяжелым тоже.

Теперь я понимала, что мамоны — косматые и смердящие, с длинными носами, страшными желтыми бивнями и куцыми хвостиками не стоили того, чтобы вот так вот бросаться тогда во все тяжкие.

И озеро это — и вправду красы невиданной…. Синее-синее, под таким же синим бескрайним небом, а вокруг все белое почти до боли. И радость для глаз — не любоваться этой красой, а зацепиться взглядом за темный, не заметенный снегом камень. Холодная краса, не оставляющая в сердце тепла… Ново, сильно, но все одно это была всего лишь вода, пускай и ядовитая. Она тоже не стоила того, что случилось дальше.

Когда мы собрались уезжать от озера, и Сокол подсаживал меня на коня, я спросила про тех его друзей — уж больно одинокими казались мы с ним посреди этого сине-белого безмолвия. Вот и вспомнился весь отряд — веселые близнецы, шустрый мужичок в возрасте, тот полусонный еще, с длинными ресницами… С ними было бы веселее.

— Делом заняты, — коротко ответил он, но глаза отвел. Я поняла, что врет.

Снега, льды, незнакомые люди и снедь, новая смешная, забавная и опасная живность, что липла ко мне — все это было чудно, ново и трогало ум и сердце, но не стоило того…

Потому что, погнавшись за всем этим, я сотворила потом настоящую глупость — по-детски, не забыв еще свои слезные обиды и помня о своей ненужности для единственного человека, кому нужной быть хотела. Но все же это случилось, скорее, от отчаяния — я прощалась тогда с жизнью. Или все разом навалилось…? Я допустила то, чего в здравом уме никогда не стала бы делать — отдала свою девичью честь.

И не о ней я тосковала, не позора боялась — прошло то время, когда я жила только так, как положено. За эти луны я столько раз нарушила устои и правила, что не сосчитать. И знай об этом моя мачеха, то меня прокляли бы уже десятки раз и изгнали из рода. Да я сама еще год тому назад бросилась бы в воду с тяжелым камнем в руках, уходя от страшного позора, скрывая то, к примеру… что спала в одном шатре с мужчиной — наедине. То, что он часто касался меня, пускай и по необходимости. Его длинные взгляды, смешки, слова, в которых я слышала намного больше того, что произносилось — приятно все же думать, что можешь нравиться хоть кому-то. Все это позором легло бы на мои плечи — в той еще жизни, но ее время уже прошло, и сейчас я смотрела на мир другими глазами.

Тогда же, перед неминуемой, казалось, гибелью, я жалела только об одном — что так не узнала, как это бывает между мужем и женой. Что заставляло ее там — за той дверью, так сладко стонать, что вынудило так дико рычать… не моего уже тогда мужа? Как чуяла она на себе его поцелуи — точно не такие легкие и ничего не значащие, как на нашем с ним свадебном пиру? Тот ласковый смех брата, от которого теплело на душе даже у меня, а каково было тогда Друне? Нежилась, льнула к нему, наверное, тянуло ее под сильную и ласковую мужскую руку.

Мне необходимо было узнать все это перед уходом на ту сторону — чтобы вспоминать там. Хотелось, даже если и обманувшись, почуять себя хотя бы капельку, но все же любимой и желанной.

А Сокол… еще с той его клятвы я стала понимать, что дело не только в поручении брата — такими словами, от которых кровь стынет, просто так не бросаются. И ее — кровь свою, кому ни попадя вот так не дарят. Хоть и глупа я еще была и неопытна, а поглядывать на него стала с опаской — ждала следующего шага в эту сторону. Дождалась бы — ушла. Но нет — пока мы бродили по подземным переходам, залам и пещерам, смотрели дикую живность в них, прячась за камнями, он ни словом, ни делом, никак не показал, что я мила ему. И у синего озера, куда мы добрались только вдвоем на лошадях — тоже. Спокойный, заботливый… в меру… Я уж стала думать, что это все же был такой способ подтвердить свою верность нашему роду.

Это случилось на исходе восьмой луны — столько уже мы с ним бродили по Холодным землям. Все началось в лопарском шатре, куда нас с ним поселили — зрелого мужа и девицу. Я к тому времени уже доверяла ему и тут тоже доверилась. Но как раз там он и изменился, или просто перестал скрываться. И не делал как будто ничего такого — просто смотрел, но от этих взглядов становилось неловко и жарко, хотелось спрятаться или убежать. А касаний теперь он себе не позволял и держался в стороне, но всегда рядом — не объяснить, не понять этого самой. Как-то раз я не вынесла неловкости и спросила:

— Чисты ли твои помыслы касаемо меня, Сокол?

— Чище родниковой воды, — ответил он, улыбаясь.

— А вот твои взгляды оставляют липкий след на моем теле, — обвиняла я его.

— Так-то ты видишь мое любование? Липкой грязью, что пристает и пачкает? — горько спросил он.

И я не захотела обидеть его, разрешила:

— Смотри.

Это было первой моей ошибкой. Потому что, если принял решение, ему нужно следовать до конца, не давая слабины. Моей целью было посмотреть мир и вырасти, а не искать себе мужа. Для себя я ее обозначила твердо, для него — нет, допустила сомневаться и надеяться. А что любуется, мне уже и самой верилось — в снегах и льдах, на сырой рыбе, ягодах и оленьем молоке я и вправду выправилась — чуть округлилась, ростом поднялась, волос отрастила до плеч. Проводила руками по телу и сама себе нравилась.

Второй ошибкой стало то, что я ничего не делала для того, чтобы лучше узнать свой дар — была слишком занята. Тяжелые переходы в снегах, переезды в небольших ящиках, которые тянули рогатые то ли коровы, то ли лошади, что звались олешками…, обустройство на новом месте, новые люди, новые красоты и знания о тех землях — все это я чуяла забавой для себя, развлечением и пока ни к чему большему не стремилась. Иначе я бы знала, что тот мой страх смерти — глупость несусветная.

На краю Станового Хребта, с северной его оконечности, начинался Океан. И в скале над страшной бушующей бездной находилась новая нора, которую мы с Соколом захотели посмотреть — люди, что жили здесь, рассказывали об этом месте страшные сказки. А мы только посматривали друг на дружку и посмеивались втихаря — мало ли повидали за это время? И в то, что там время от времени гремит гром, вылетают наружу клубы снега и раздается страшный треск, конечно, верили — такое могло быть. А вот в то, что прямо по снегу рассыпаны самоцветные каменья — не очень, но взглянуть все же пошли, хоть нас и отговаривали.

Добрались с трудом, прошли внутрь и вглубь, перешли тонкий мост, потом еще один и еще… а потом за нашей спиной ухнуло, громыхнуло и мы остались стоять на узком карнизе над пропастью, всего шагов в пять шириной — не более, а мост вместе с куском тверди просто обрушился. Я вначале даже не испугалась — Сокол выводил нас и не из таких передряг. Бояться стала, когда увидела его лицо и услышала тихие обреченные слова:

— Ну вот, Студена… хоть и не люб я тебе и даже не по нраву, а, похоже, лежать нам с тобой тут вместе до скончания веков. Лучше бы уж ты истаяла, милая. Завел я тебя… друзей устранил из-за проклятой ревности. А теперь вот… спасения нам нет, — рвано и отчаянно звучал его голос.

— Может, найдут? — неуверенно спросила я.

— Ты же слышала — они боятся и сюда не ходят. Прости меня, девочка, не хотел… До самой смерти хотел быть с тобой, но не так скоро — погубил тебя, — посунулся он по стене и сел, схватившись за волосы.

Я села рядом, погладила его по рукаву тулупа, сшитого, как и мой, из тонких и легких шкурок белых лисиц.

— Не переживай так. Значит — судьба. То-то мачеха обрадуется… Как мы с тобой умрем?

— Без еды, — глухо молвил он, — воду ты всяко добудешь.

— Держи… хочешь? — высыпала я в его подрагивающие ладони пригоршню снега.

— Того ли я хотел, Стужка? — приобнял он меня и мы затихли. Сидели, пока не уснули. Потом был еще день на одной воде и еще один… и никто нас не искал, никто не шел спасать. Сокол стал поглядывать на меня странно, а потом сказал:

— Смерть от голода мучительна и если ты захочешь, я могу сделать ее быстрой.

— Рано об этом, — ответила я, а сама в полуголодном бреду думала о том, что вот же… скоро умру, а так и не узнаю — как это, когда тебя любят, как жену. И Любча и Друна говорили, что это сладко, когда берет муж. А я умру и не узнаю…

— Ты говорил, что… любуешься мною, не врал? — осторожно спросила я парня.

— Ты видела себя — в той ледяной стене и в водах озера, — прошептал он.

— Хотел бы ты меня… как муж? — почти прохрипела я.

— Больше всего на свете, — заглянул он в мои глаза, — но этого не хочешь ты.

— Сейчас хочу — узнать, как это.

— Подумай еще раз — я же не откажусь, — хрипел теперь он.

— Я уже целый день думаю. Живот совсем подвело, забыться хочется, — придумывала я причину. Он не поверил, конечно, но прошептал:

— Ну, хоть так… Отгони свою зиму — шепнул мне, — я раздену тебя.

То, что было потом, нельзя было назвать сладким. Но и противным — тоже. Случилось и случилось, хорошо было уже то, что он обнимал меня и прижимал к себе после этого, будто и правда я была важна для него. А еще мне было тепло и уютно — так бы и пролежала всю свою жизнь, вот только… подстелить бы чего помягче? Я спросила о том, что могло померещиться мне с голоду — правда ли я важна для него? Сейчас можно было — все одно умирать. И он рассказал, как я стала люба ему, про свой договор с Сауром — не принуждать меня и не давить, про то, что является главой тайной службы Севера… много чего. Но главное — я поверила, что люба ему. Никто никогда не любил меня, одна только мама. А сейчас он обнимал и целовал так… А я и жалела и в то же время — не жалела, что сама попросила о близости.

Мы слабели… снег в моей ладошке истаял, пролился и застыл ледяной лужицей… и вдруг я вскинулась, засмеялась — заливисто и звонко, так что эхо пробежало и скрылось где-то в глубине пещеры. А потом зло заплакала. Сокол потянулся к ножу, что лежал на выступе скалы возле него, прошептал:

— Я дал бы тебе своей крови — она поддержит. Но тогда ты останешься одна и…

— Да ладно тебе! — смеялась я, призывая снега через вход той норы, притягивая их к себе и встречая. Веселая легкость несла меня, казалось, над землей. Опять сверкали самоцветами ледяные одежды, укрывшие меня, снова летели длинные пряди цвета бледного золота, снова меня спасала Зима — строила для нас мост. Что и как я делала — не знаю, но мост этот стоял перед глазами, я будто видела его, и тонкий снежный ручеек становился все плотнее и шире, покрываясь ледяным панцирем и протягиваясь на ту сторону обрыва…

Мы вышли тогда, Сокол вынес меня, смог, хотя сам еле стоял на ногах. Нас встретили на подступах к селению, унесли в шатер… Старая женщина раздела меня, уложив на рыбью кожу, и проводила по телу мокрой ветошью — мыла, как ребенка, который начинает жить. Рядом так же возвращали к жизни Сокола. Дали пить… положили в рот рыбную стружку, велев рассасывать. Мы долго были больными и слабыми, долго просто ели и лежали в шатре, укрытые теплыми шкурами, а за тонкой стеной прыгал и стучал колотушкой шаман, призывая к нам жизнь и прогоняя смерть.

Потом, в одну из ночей, я почуяла на себе руки — Сокол обнимал меня и проводил ими по моему телу.

— То было там, — оттолкнула я его, — здесь не повторится. Никогда.

— Понимаю, — просто ответил он, — но, может, тебе захочется просто ласки и тепла? Я подожду.

Мне захотелось. Не сразу, а когда прошло еще несколько лун… Когда я научилась у знающего человека — шамана, понимать свою душу и отпускать ее в полет, как умел это Сокол. Когда эта внутренняя сила уже смеялась и пела во мне, когда призванная Зима стала видима, а не только ощутима, я поняла, что ближе Сокола у меня нет никого. Не люблю я его и пусть! Зато с ним надежно и тепло, привычно уже. И все равно за мужа мне уже не пойти — порчена, так пускай все идет, как оно идет.

Раз даже подумала повторить те слова клятвы про кровь, но не стала — не захотела врать. Не было во мне страсти, не было потребности любить — то ли ушло все с бывшим мужем, то ли убила Зима…

Пришло время, и я сказала:

— Буду с тобой, раз обещаешь тепло и ласку.

— Мужем назовешь, — замер он.

— По обряду — не смогу, — честно призналась я, — но почитать, как мужа, стану.

— Что же — опять подожду, — сказал он, невесело улыбаясь.

Но глаза загорелись…наверное, той самой страстью, которой я не знала.

Наша близость давала ему радость, а мне тепло. Я ценила его и была благодарна за заботу и понимание, терпение и ту же ласку… Поклялась себе никогда не чинить ему обид по своей воле, раз уж мы так странно связаны — его кровной клятвой и этим моим обещанием самой себе.

А пройти обряд не решилась по простой причине — зачем ему не любящая жена? Когда-нибудь и сам поймет это, и уйдет искать ту, что согреет его сердце. Сможет уйти, потому что не связан обрядом. Не стоило мое взросление и все те красоты, что показал он мне, того, что случилось — я дала хорошему человеку несбыточную надежду. Вот об этом жалела сильно, но исправить ничего уже не могла, да и не хотела. Проявила женскую слабость и привязала его к себе ею, а не следовало…

А мою любовь унес с собой мой уже не муж, или выморозила, выела из души Зима… Этого я еще не знала.