Глава 28

Тишина в горах, которая нарушалась только тонким посвистом ветра в острых скальных выступах, да глухим стуком лошадиных подков, стала почти полной, когда мы въехали под деревья. Здесь ветер совсем стих, на ветвях лежали тяжелые снеговые шапки… было так тихо, словно лес кто-то намеренно зачаровал и обездвижил.

Топ-топ, топ-топ… мерная и неспешная лошадиная поступь убаюкивала. Мы молчали, тихо покачиваясь в седлах, а мимо плыли сучковатые ветки, хвойные лапы, а еще согнувшиеся под тяжестью снега и почти не заметные под ним кусты — зима… И пришло вдруг в голову — она же всегда была здесь, каждый год люди проживали и весну, и лето, и осень, и зиму. По слухам, так было всегда. Тогда кто или что пришло в этот мир вместе с моей мамой? Это точно был холод и он был по-своему разумен, потому что понимал речь и даже отвечал на мои вопросы — свистом ветра, скрипом, действием…

Можно было с ума сойти от того, что навалилось на меня в последнее время. Если подумать, то жизнь под мачехиным крылом была не такой и страшной. Я бы вернула все, вернулась сама, только бы выжил Сокол, и мы с ним никогда не встретились.

— Вытри слезы, девочка, щеки заветрятся, станет краснеть и шелушиться кожа. Вот, возьми, — протягивал мне Стас маленький, с его палец величиной, рожок, свернутый из сырой бересты и завернутый в чистую тряпицу.

— Что это? — так же тихо спросила я.

— Это мазь для щек и еще — вокруг глаз. Когда мороз и ветер, без нее в горах никак. Немного топленого масла, немного воска, тертые сухие травы… запах не противный. Намажь лицо. Вечером, на привале, я согрею воды, и ты сможешь смыть ее. Потом привыкнешь и перестанешь замечать, мы уже не замечали.

От того, что тишину разбавил человеческий голос, стало спокойнее.

— Мы совсем не спешим? — решила спросить я, чтобы не молчать, да и эта езда шагом не была мне привычна. Мы с Соколом всегда, когда только могли, мчались куда-то, спешили…

— У нас нет заводных лошадей, а загнать этих было бы жаль. Ради чего? Время у нас есть. Я знаю этот лес возле гор, часто ездил сюда на охоту. К вечеру мы доберемся к старому выворотню, устроим там ночлег возле нодьи — костра на всю ночь, что будет гореть сам. Недалеко под снегом спрятался родник, он течет в камнях и тихо журчит, под это журчание и треск костра хорошо спится.

— Это твой разговор убаюкивает, я сейчас усну и упаду с лошади, — пожаловалась я сонным голосом.

— Ты еще слаба. Не сломлена, а просто устала. Но оставаться там дольше было не разумно. По твоему следу могли пройти из долины, а может и нет. Но всегда лучше — опасности избегать, — ровно и спокойно говорил взрослый и опытный воин и я ему верила.

— На сколько лет ты старше меня, Стас?

— На очень-очень много, девочка. Мне не следовало соглашаться на наш брак. Хотя я тогда честно рассказал тебе — как дальше сложилось бы. Я дал бы тебе свободу, а сейчас могу дать еще достаток и назвать тебя своей дочерью, своих детей у меня нет. Отдам тебе дом в Столице, все равно я почти все время проводил во дворце Владисласа.

— Сколько тебе лет? Почему ты никогда не отвечаешь на вопрос прямо?

— Привычка? — хмыкнул он, — тайная государева служба… Сорок три.

— Сейчас ты выглядишь вдвое старше, я узнала тебя только по глазам.

— На границе с Белым краем я сбрею бороду — у нас мужчины бреют лица. Сейчас не хочу привлекать излишнего внимания. Мы еще будем проезжать жилые места.

— Почему возле тебя так спокойно? — размышляла я вслух.

— Так и должно быть возле отца, — согласился он.

— Я очень сильно любила тебя когда-то, — прошептала я, отворачиваясь: — Говорю это, потому что между нами все должно быть выяснено, не должно быть недомолвок. Так будет легче.

— Хорошо, что ты говоришь об этом, как о прошлом. Я не хотел обидеть тебя тогда. Та девка ничего не значила для меня. Привычка… случайность и огромная моя вина, конечно же. Той ночью… когда понял, что ты все знаешь, я пошел к твоему брату, повинился и просидел три дня в цепях, а потом он просто выгнал меня… пощадил.

— За такое — и пощадил, а Сокола…

— Если бы то, что я натворил тогда, получило огласку, как с вами, то меня не просто казнили бы, Студена, была бы война. Твой брат милостив всегда и везде, где можно и беспощаден тогда, когда иначе просто нельзя.

— Как ты думаешь, что он делает сейчас, когда Старца больше нет?

— Ну, я могу только догадываться. Скорее всего, сейчас льется кровь, княжна, он корчует всю скверну, что угнездилась на вашей земле. Старец был опасен, но, на удивление, и очень миролюбив.

— Миролюбив? — поразилась я.

— Или же труслив — не знаю. С такой силой, как у него, давно можно было захватить всю власть над Севером. Второй такой возможности своим врагам Саур не даст — ради спокойствия в государстве и ради своей семьи. Да, скорее всего, сейчас льется кровь… Это плохо и хорошо — им всем не до тебя.

Мы замолчали, а я вспоминала эту кровь возле тела Сокола. Стояло перед глазами… Я покрутила головой — не могу думать об этом, просто не могу.

— Не плачь, — взял он меня за руку и погладил мою рукавицу большим пальцем, — горе проходит, я когда-то уже говорил тебе об этом. Ты не забудешь своего любимого, но потихоньку острота потери уйдет.

— Я не… я не… — разрыдалась я, совершенно не управляя тем, что на меня нахлынуло. Я же не любила его? Или любила?

— Ты любила его, дело не в благодарности, так же? Ради любви люди часто теряют разум, творят странные дела, не понимая даже сами себя. Я когда-то любил женщину, как ты — Сокола. А она — нет. Я пошел на подлость, борясь за нее, и потерял ее тогда окончательно, а сейчас уже и… Проходит почти все — не забывается, а становится уже не таким важным… учит. Хорошо поговорили, правда?

— Да. Я так — ни с кем, даже…

— И я тоже, Студена. Моя служба не предполагала полного доверия к людям. Даже с Владом мне приходилось следить за тем, что я говорю. Он очень похож на твоего брата, тоже готов на все ради страны и своей семьи… А вот и тот самый выворотень… здесь мы и сделаем привал. Подожди, я сниму тебя.

Стас соскочил с коня и, подхватив меня подмышки, поставил на снег. Я огляделась — небольшая поляна, засыпанная снегом. Вокруг — тихие сосны, высокая стена выворотня. И как тут ночевать? У нас с Соколом был небольшой шатер, у меня были свои дела и обязанности — собрать сушинок, пока он чистит место от снега. Я и сейчас направилась в лес.

— Ты куда?

— За сушняком, — показывала я свою опытность и полезность.

— Давай так, — вздохнул он, — мы еще плохо знаем друг друга. Но в отряде всегда кто-то должен быть старшим. Давай пока что это буду я. Советуйся, спрашивай. И я скажу тебе, что здесь уже есть запас сухих веток, который мы восполним утром, по свету. Сейчас быстро стемнеет и потому не стоит идти в лес. Место под кустики я для тебя вытопчу — у меня сапоги выше. Присядь на седло, я обустрою привал. Сейчас поедим и попьем горячего, поспишь.

— Я могу помочь, я многое умею, — упрямилась я.

— Тогда… если это в твоих силах, замети наши следы снегом. Попроси свою силу. А нет…

— Могу, я могу, — поторопилась я пообещать. Потянулась и обратилась к Зиме внутри себя… А ответа не услышала. Раз за разом я искала ее в себе и не находила. Как так? И вдруг поняла — я же сама отослала ее стелить тракты через Новые горы! Я же сама… и полность расплатилась за это.

— Не выходит? — посочувствовал Стас. Он не понимал, совсем не понимал, насколько все плохо.

— Ну, не страшно, — погладил он меня по плечу, — не думаю, что тебя уже ищут. Хочешь — помоги мне. Вот этим расчищай снег, а я займусь костром.

Скоро снег перед выворотнем был убран, расстелена на еловых лапах попона и легкие меховые одеяла, костер весело трещал, рассыпая искры — Стас подбрасывал к сухим веткам сырые сосновые дрова. Кипела вода в котелке, а я сыпала туда травы, которые достал он для этого. Теперь уже он сидел на седле, ожидая, когда согреется вода, чтобы напоить коней, что послушно и привычно стояли, укрытые одной попоной.

Скоро пала темнота, и наш мирок стал казаться маленьким и уютным. Между нами царило полное доверие — мы простили друг друга. Я его — за нелюбовь ко мне, он — за то, что не оставила тогда ему выбора.

Пройдет время, и я перестану плакать душой по Соколу, так и не поняв — любила его или нет? Как это можно знать и как определить — что именно чувствуешь и насколько дорог тебе человек? Как не обмануться при этом? Я не знала, поняла только тогда, когда потеряла. Но, засыпая спиной к спине со своим бывшим мужем, укрытая с головой мехами, угревшись и чувствуя, как мерно вздымается в дыхании его сильное тело, я была рада, что он здесь — со мной. Что я не одна.

И еще мне было стыдно за то, как я рассказывала ему о нас с Соколом. И за то, что возомнила себя непонятно кем…, а без своей Зимы я опять была просто слабым человеком. И будто только сейчас осознавала то, что убила людей, навсегда отобрав у них жизни. Плохих людей, но навсегда же…? Та моя гордая исповедь Стасу была последней отчаянной попыткой оставаться той, кем я, казалось, стала — самостоятельной, гордой, сильной. Пока со мной была Зима и Сокол, который держался со мной на равных, я таковой себя и считала. А теперь опять чую себя малым дитем и даже не знаю — по нраву мне или нет, что со мной так вот бережно носятся и поучают? С Зимой внутри я чуяла себя иначе, без нее же… опять хотела тишины и спокойствия, тепла и уюта. Но она и научила меня — думать наперед, ценить то, что имею, а еще и себя ценить выше, чем раньше. Я устала от того, что мне пришлось сделать, от своих потерь и необходимости принимать решения. Сейчас эта передышка была ко времени.

Потом была еще дорога, и были еще привалы — в мороз и метель, тихий густой снегопад и ясную погоду, когда ночное небо было усыпано огромными колючими звездами. Мы со Стасом говорили и о них, говорили о леших и кикиморах, об огромных змеях, которые по нашему общему мнению были схожи с людьми, потому что казались разумными. Говорили про Тарт и его правителей — Владисласа и Дарину. Стас считал ее достойной женой правителя, но признавал, что она не очень нравилась ему. Почему? Неведомо. Не лежала душа. Я понимала его — это часто бывает необъяснимо, а потом вдруг все меняется. И он признал, что я могу быть права в этом. Были разговоры по делу и по душам, и было доверие.

Проезжая по жилым землям, мы замечали настороженность и отстраненность людей, их нежелание говорить и даже лишний раз попадаться на глаза. Улицы поселений будто вымерли, в гостевых домах хозяева говорили только о плате за постой и еде. Никто не хотел отвечать на вопросы, которые осторожно задавал Стас. Я считала, что это говорило о том, что он тогда был прав — в стране идет тихая и страшная война. И пока она тихая, я была спокойна за брата — он справится. Беды Северу не хотелось.

Перед границей с Тартом, на последнем привале, Стас сбрил бороду и усы. Умылся и, весело улыбаясь, посмотрел на меня — ну как теперь? Лучше? А я смотрела и… не знала. Я не знала, ничего уже не знала…

Пускай бы он и дальше оставался старым мудрым человеком, который так ненавязчиво и очень разумно учит меня очень многому. С кем мне так спокойно и просто, который так хорошо понимает меня, и кого понимаю я. За это время, что мы были в пути — две седмицы, я опять взрослела, но уже иначе, не под влиянием и защитой своей Зимы.

Со Стасом я впитывала в себя знание мира, которое давал мне человек, немало проживший и много видевший, терявший и любивший, ошибавшийся и правый — живой. Я сейчас признавала его право ошибаться, оправдывая так и себя тоже — я тоже живая. И пока живу, буду стараться исправить то, что делала не правильно. Сейчас я уже не знала, хочу ли еще в тот — другой, незнакомый мне мир? Где буду совершенно одна. Хватит ли у меня сил и желания выжить там? И ради чего я делала бы это? Просто, чтобы сохранить жизнь?

А чтобы жить полно, мне нужно было придумать себе новую цель, которой хочу достигнуть. Сейчас я не была уже уверена — вернется ли ко мне моя Зима, чего я хочу для себя, как вижу свою жизнь дальше? И просто пройти в проход между мирами, чтобы вдохнуть воздух, пахнущий цветами — было уже не совсем то, чего я хотела. Стас заставил меня много и широко думать. С Соколом некогда было, потому что все тогда было подчинено действию и мы спешили, всегда куда-то спешили — ехать, идти, увидеть, услышать, жить, любить…

Приграничная стража допросила нас о том, куда и зачем мы едем. И Станислас Корбат назвался своим именем. Меня назвал своей дочерью. Перед этим мы решили, что скрываться еще и ему не стоит — если уж мы вынуждены лгать обо мне, а это ложь вынужденная, то пускай ее хотя бы будет меньше.

Мы ехали уже по землям Тарта — Белому краю. Сейчас он и правда был белым по причине зимы. Мне уже можно было ничего не бояться — мести ведьм, расправы брата за непослушание — я же не имела права покидать Новые горы. И сейчас я радовалась тому, что у меня будет время для того, чтобы не спеша и всласть подумать. Была благодарна за него. А еще понимала, что терять Стаса не хочу — слишком много уже потеряла в своей короткой жизни.