Глава 3

Тот разговор под лестницей что-то изменил во мне. Раньше я мечтала просто о замужестве. Думала себе — всяко там будет и лучше и веселее, чем в доме мачехи. А тут стала мечтать о большем, чем просто замужество.

Кто же не знает о любви между мужчиной и женщиной? Вот и я слышала — о ней рассказывалось в песнях и сказках. Говорилось о том, что люди не могли жить друг без друга, счастливо проживали всю жизнь вместе и умирали в один день. Значит то, что вдруг сталось со мною, этой любовью еще не было. Я могла жить и без него, мне доставало просто мыслей о нем.

Вспоминала его мягкий, но звучный голос, приятный глазу облик, а еще ласковое, не жаркое тепло, что шло от его большого тела, мужской запах… не вызывающий отторжения у моего носа. Стражники часто пахли чесноком и лошадиным потом, ваксой, сделанной из печной сажи и животного жира, а еще горьким дымом. А он — вербеной, что ли? И тоже немного дымком, но таким… будто от фруктовых веточек. А то, что он не был красавцем, да еще и не молодым, а в возрасте, только придавало ему притягательности в моих глазах.

Молодым мужам не было до меня дела — братьям, стражникам, тем, кого встречала в переходах терема. Они или гнали меня или опасливо отводили глаза прочь. А он нашел для меня и время и добрые слова, и после этого мне стало легче и лучше. Как такое сталось из-за нескольких слов — я не понимала и много думала, стараясь понять. Чем больше думала о нем, тем больше мне нравилось делать это. Я начинала верить в то, что для меня возможно в будущем не просто что-то хорошее, а и чудесное — как в сказке.

Через седмицу меня опять позвали к брату, и я пошла, размышляя — вот как оно так сталось, что иду к нему, будто на казнь? Ведь раньше я любила и его, и Ольвига. И они будто бы тоже — баловали, жалели, дарили маленькие подарочки и сладости. А потом как-то разом все осталось в прошлом, все испоганила мачеха.

В большом покое, где ждал брат, мне опять велели поднять рубахи и показать ноги. Я подчинилась. Мачеха поджала губы.

— Может там весь зад да бока синие, ноги-то она теперь бережет…

Я в изумлении уставилась на нее — это же она совсем не жалеет своих приживалок! Ведь брат обещал казнить их, если не досмотрят за мной. Или они не так уж важны, а важно другое? Да так, скорее всего, и задумывалось — неустанно и настырно вкладывать в его голову только плохое обо мне. И я решилась ответить:

— Так государь в банный день может зайти и посмотреть, если сочтет нужным.

— Непременно, — мрачно ответил Саур, — надеюсь, что и дальше с тобой не будет мороки. И еще, мать, княжна должна смотреться княжной, а не чернавкой. Меньше чем через год мне нужно будет искать ей мужа. О том, что она на выданьи, уже знают. И я боюсь даже думать о том, какие слухи ходят о Северной княжне, если ее видели одетой в обноски.

— Правильные слухи, правильные, — подхватила мачеха, — что скромна да непривередлива, покорна да послушна, глаз от пола не подымет. Для чего же я столько лет старалась? А что страшна да бесцветна, как рыбина, вся в мать свою…, так брови насурьмим, щеки свеклой натрем, косы хною выкрасим. Кому-нибудь да всучим. За выгодный договор и не такой страх за себя возьмут.

Брат молчал и смотрел на нее…, долго смотрел. А потом перевел взгляд на меня и я крепко сжала веки, чтобы не брызнули слезы, подступившие к глазам — а я ведь совсем забыла… Забыла, что плоска, костлява и бесцветна. Что только и есть во мне — правильное воспитание. И размечталась о хорошем, о сказке думала.

— И как давно она об этом знает? — тихо и вкрадчиво спросил брат у своей матери, а я замерла. Когда он вот так говорит, нужно ждать грозы, нужно скорей бежать и прятаться. Я сделала шажок к двери и вся сжалась, судорожно сцепив кисти в замок.

— Так… мы сделаем так, — продолжил он, пристально глядя на мать и не дожидаясь ее ответа. Потом будто вспомнил, что я все еще здесь: — Ступай отсюда, Студена, не нужна больше.

— Благодарствую, — пробормотала я с облегчением, коротко поклонилась и выскочила за дверь.

Возьмут и не такой страх… за удобный и выгодный договор — билось в голове. Хотя-а… может полюбить меня такую и не полюбят, но и обижать Северную княжну тоже не посмеют, а это уже не мало. А уж если человек будет добрый… Он точно добрый — задохнулась я вдруг призрачной надеждой. Он уже раз пожалел меня, пусть и не знал — кто там рыдал под той лестницей? Вдруг он вдовый? Отчего-то же говорил он те слова, будто пережил в свое время тяжкую утрату?

Вечером, когда я уже собралась спать и плела на ночь свободную косу, Саур вошел в мою светелку. Прогнал прочь бабу, что спала теперь у меня, и велел не подслушивать. Она вынеслась наружу, а брат повернулся ко мне и сказал:

— Ну, садись и давай… рассказывай.

— О чем? — тоскливо прошептала я.

— Обо всем, чему я не верил все эти годы.

— Со свету сживет…

— Жду! — рявкнул правитель.

И я рассказала обо всем — еще с того времени и по сегодня. И про синяки эти тоже. И вдруг подумала, что другого такого случая может и не быть, а потому спросила тяжело молчащего брата:

— Саур, а за кого ты надумал меня отдать? Нельзя ли мне попросить за себя?

— И кого же ты для себя хочешь? — вкрадчиво спросил брат. Но я постаралась не пугаться, а призналась:

— Я видела со стороны посла из Тарта. Видно, что степенный, добрый и достойный человек, хоть и в возрасте уже. И наружности приятной. Если бы он не был женат, ты бы отдал меня за него?

— За посла? — веселился почему-то брат, — а отчего же сразу не за купца, а то и стражника? Когда ты могла бы стать хозяйкой целого государства?

— Так он же из соседнего Тарта, — осторожно настаивала я на своем, — и сейчас другим путем породниться с ними нам никак не можно, ведь так же? А посол просто обязан быть знатен своим родом, иначе тебе было бы оскорбление и обида, ведь так? Да это по нему видно! По тому, как держит себя, по богатой одежде.

— Через десять лет я хотел сватать Заряну для Ольвига, — отчего-то делился со мной своими планами брат.

Я мысленно прикинула, что младшему брату тогда будет немного за тридцать лет и согласно кивнула. Я давно не видела его. Сейчас, когда Ольвигу выправилось двадцать, князь поручал ему много дел, связанных с разъездами и долгими отлучками из Каима. Младший брат правящего князя, своим прекрасным ликом и статью подобный солнцу, как говорили о нем…, он мог бы стать достойной парой славной дочке правителя Тарта.

— Но это совсем не скоро, так же?

— Я подумаю об этом, Студена, посол как будто не женат, — встал Саур с лавки, огляделся и поморщился.

— Я пришлю тебе Любчу — будет прислугой. Только спать будешь отпускать ко мне, — хмыкнул он, — наряды поможет тебе выбрать — она всегда весело одета. И помни, что я запретил косы красить и брови сурьмить.

— А может… пускай? Не понравлюсь вдруг… совсем не придусь по сердцу? Ты только не неволь его, прошу! Пусть вначале взглянет на меня, — зашептала я испугано.

— До того еще долго. И глупая же ты, Стужка… Ешь больше, тебе нужно раздобреть — слишком уж тончава, — «успокоил» он меня, потом сказал задумчиво: — Но не так и глупа, раз вынесла все это, приноровилась как-то и зла на нее не держишь.

— Держу, как не держать? — отчаянно призналась я.

— Тогда не показывай, — нахмурился брат, — я скоро уберу ее с подворья… с почетом. И не только из-за тебя. Думается мне, что и моей будущей жене мать жизни не даст. Свою волю будет всеми силами выше ее ставить. А мне только бабьих склок под боком не хватает.

— А ты что же — уже выбрал?

— Да. Возьму Друну из Вольхаста. Тоже соседи, хоть и дальние, будем держаться вместе.

— А она хороша собой? — умилилась я.

— Как будто не страшна.

Не страшна… думала я себе, когда он ушел. У него есть Любча. Та хороша, как летний цветок — темными веселыми глазами, румяным лицом. Грудь у нее высокая, зад широкий, а стан по-девичьи узок. И не бахвалится любовью брата, со всеми приветлива и добра. А ко мне он ее приставит, чтобы причина была ей оставаться в тереме, даже когда он жену себе возьмет. Значит, от нее не откажется и тогда.

И тут я задумалась уже про ту Друну. Не страшна… но, видать и не так хороша, чтобы отослать Любчу совсем. Я тоже не так и уродлива, как говорит об этом мачеха, но вот только и того, что не страшна. А если тот, кого я полюблю, тоже — так вот? Смогу ли я быть ему женой, зная, что у него есть своя «Любча»?

Почти всю ночь я не спала и сильно жалела, что затеяла этот разговор с братом. Поспешила. Это я поняла, когда хорошо подумала обо всем. Мой страх мог оказаться и явью. И тогда будет во всем этом какая-то большая и злая несправедливость, которую мне не вынести, если что. А еще страшно было озлобиться и стать, как мачеха — погрузиться с головой в ревность и ненависть. Я довольно вынесла до этого и о замужестве мечтала, как о спасении. Там я не хотела бы для себя такого.