Глава 4

Друну эту привезли через три оборота луны. Хоть наши государства и были соседями, но обмен посольствами, договорами, подарками, условиями женитьбы затянулся. А еще дорога была сильно длинной — в обход Новых гор. Давно уже проходы через перевалы стали закрыты для обоих государств.

Я на все это время будто зависла в непривычной для себя жизни. Даже не заметила, как холодная и слякотная, но приятная своей прохладой весна перешла в жаркое цветущее лето. Зиму, осень и весну я любила, а вот лето — нет. Трудно переносила жару и яркое солнце. Оно слепило глаза сквозь светлые ресницы и обжигало мою бледную кожу. Но в тени на прохладном ветерке сидеть было хорошо и я, с разрешения мачехи перебралась с рукодельем на широкий открытый выход наружной лестницы. Занималась вышиванием, шила или вязала и смотрела на то, что делается на дворе, как колышутся за стенами княжеского подворья кудрявые верхушки деревьев. Слушала разговоры и звуки улицы, чуяла, как доносятся запахи сухой пыли, цветов и терпкой зелени — лета.

Все это время после разговора с братом я наблюдала за тем, что делается вокруг меня. Я и верила и не верила тому, что происходило. Это было похоже на очередной обман, когда мачеха одаривала пряником, а вечером меня хлестали лозиной за то, что я насорила крошками у себя и будто бы там из-за этого уже видели мышку. Мне тогда было шесть лет, и я плакала не так от боли, как от страха, потому что сильно боялась мышей.

Вот и сейчас — в моей светлице поменяли все, что только можно. Ну, это я могла понять — по наказу брата. И потому молча смотрела, как вносят в опустевшую комнату кровать с витыми столбиками по углам. Столбики упирались в резные раскосины, на которые ложился, провисая, узорчатый полог. Его можно было задвинуть, отгородившись и спрятавшись в постели. На полу раскинули пару ковров, на них поставили легкие креслица и красивые резные пяльцы возле них. К стене прислонили большое зеркало. Мне бы радоваться тому, что светелка стала нарядной, праздничной и удобной, а я смотрела на все это, будто ожидая очередного подвоха.

Как брат и пообещал, у меня впервые появилась прислуга — его Любча. Это тоже было ново, и потому я долго присматривалась к ней, пока не научилась говорить не только по делу, но и о разных глупостях, а не привычно молчать. А еще смеяться в голос. Первое время, стоило ей рассмешить меня, а мне рассмеяться, сердце замирало от страха, и я двумя руками зажимала рот и оглядывалась, испуганно вытаращив глаза. Любча ничего не говорила на это, но смотрела с жалостью, а я злилась. Потом опять долго не говорила с ней. Вначале нам было трудно ужиться вместе. И когда она к ночи уходила к брату, я выдыхала с облегчением и пряталась за пологом — ночевала со мной одна из мачехиных приживалок. К этому я тоже долго привыкала — спала урывками, но со временем привыкла и к чужому храпу возле себя. Храпит — значит, спит, а спит, значит — безопасна для меня.

Косы мне не красили, брови не сурьмили, как и наказал брат. Зато в сундуках, что выстроились вдоль стены, лежали новые наряды, выбранные для меня мачехой. Очень яркие и богато расшитые. Я совершенно терялась в них, будто еще сильнее выцветая всем своим обликом. Любча не понимала — что мне не так? А мне не нравилась я сама в них. В той чахлой девице, что смотрела на меня из зеркала, не было ничего, что могло бы привлечь внимание достойного мужа. Бледные косы, бледная кожа, губы, глаза — рыбина… бесцветная. Но точно не страшнее других… шла бы она горами!

— Любча, ты, может, слышала и знаешь — отец любил мою маму? — выспрашивала я потихоньку наложницу брата.

— Все знают, что любил, — ответила она удивленно, — а как же было не любить? Я сама не помню, но мне рассказывали — тихая и послушная она была.

Не у нее нужно было спрашивать — я это поняла. А знать хотелось, ведь все говорили, что я похожа на нее, только цвет глаз отцовский. А раз мы так схожи, то если он любил ее — значит и меня полюбить можно будет. Любча утешала:

— Ты мала еще, потому и не расцвела еще толком, не выправилась. Мясо где нужно со временем нарастет, не переживай. К следующему лету сама себя не узнаешь, только ешь больше, а то кости одни, — невольно подтверждала она слова мачехи. А я расстраивалась от этого и опять надолго замолкала.

Да… Друна эта… я ждала ее со страхом. То, как сложится у них с братом, должно было многое прояснить для меня. Было и любопытно и тревожно. Я и жалела ее и стыдилась своей жалости, будто ею уже обрекала невестку на несчастливое замужество. Потому и встреча их с братом стала для меня великим событием и радостным потрясением.

Встречать поезд с невестой брат не стал — не по чину было, ведь наше государство и больше и сильнее. Так что ждал гостей на крыльце, усевшись на крепкое резное перильце. По тому, что он сел туда, а не в принесенное заранее удобное кресло, я поняла, что он тоже волнуется, хотя и не показывает этого. Так-то с виду он был спокоен, говорил о чем-то со своими людьми… Бабы во главе с мачехой ожидали в сторонке, а я, стоя за ними, пряталась от солнца в тени крыльца, да и не только от солнца. На меня глазели все, кому не лень. Первый раз меня нарядили, как княжну и вытолкали перед чужие глаза. А их было много — этих глаз. И он тоже был здесь — посол Тарта.

Когда Любча одевала меня, я едва не плакала. Тяжелый парчовый наряд яркого зеленого цвета с красными цветами съел меня, будто и не было никогда. Мачеха, взглянув, поджала губы и тяжко вздохнула, а потом, видно вспомнив о выгодном договоре, в придачу к которому меня возьмут, повеселела.

— Я бы приукрасила тебя, да не велено. Но и так сойдет, сейчас все одно не до тебя будет. Стань в стороне, не лезь на глаза.

Я и стояла, вжавшись в стену, но первую встречу жениха и невесты не пропустила — брат встречал ее на последней ступеньке крыльца. Перед этим девицу, по обряду с головы до ног укрытую паволокой, сняли с коня, и она в одиночку тихо пошла к брату через весь двор. Тот в это время спускался со ступеней, а у меня замерло сердце, будто сейчас решалась моя судьба.

Весь посольский поезд остался у ворот — конные ратники, повозки, что виднелись за ними, а невеста шла по большому двору одна, покорно склонив голову и не глядя вокруг. Подошла и низко поклонилась брату, коснувшись земли рукой. Что она говорила ему, я не расслышала, но увидела как, сказав обрядные слова в ответ, он нетерпеливо сдернул с нее плотную паволоку. Друна подняла голову, они взглянули друг другу в лицо… в глаза… и тихонько засмеялись. Легко и весело засмеялись, будто увидев что-то хорошее и ощутив облегчение от напряженного ожидания и страхов.

Она была старше меня, я и раньше знала, что ей уже выправилось семнадцать лет. И косы у нее тоже были светлыми, хоть и не такими белесыми, как у меня. А глаза — синие, как небо ранней осени. Легкое дорожное платье с белыми и голубыми цветками спадало до кончиков сапожек, обрисовывая тонкую стать. Ни дородности, так ценимой у нас, ни яркой румяности щек, только рост хороший — выше меня на пол головы. Милое, хоть и не яркое лицо.

Брат за руку провел ее по ступеням в терем, а потом отпустил с бабами — готовиться к свадьбе, и я тоже поспешила скрыться вместе со всеми. Посла я в этот раз увидела только мельком, взглянуть прямо опять не посмела — не положено девицам разглядывать мужей, стыдно. И не знала — увидел ли он меня, знал ли о том, что я княжна? Что подумал, увидев? Понравилась ли? Не хотелось думать об этом, потому что я сама себе не нравилась в таком наряде. И выпросилась у мачехи не ходить на обряд и пир, не хотелось опять показывать себя… такую. Она в кои-то веки согласилась:

— А и сиди тут. Ходишь, как пришибленная. После будешь учиться ходить… лебедушкой, а не красться вдоль стены серой мышью. Немочь бледная… неоковырная.

Я выдохнула с радостным облегчением.