Глава 5

Пока шел обряд и гудел пир, я ради смеха училась ходить лебедушкой. Стала на одну половицу и ходила по ней туда-сюда, стараясь держать голову прямо, но в то же время смотреть в пол. Учила меня Любча. Смеялась, когда у меня вначале не получалось, потом хвалила. А я по возможности незаметно вглядывалась в нее — как она? Да только ничего не увидела, а потому не удержала болезненного любопытства, хотя и понимала, как это с моей стороны немилосердно:

— Любча, как ты? Сможешь пережить это?

Она усмехнулась и взглянула на меня так, что я тут же пожалела о сказанном.

— Мне биться головой о стену, или чего ты ждешь от меня? Так оно должно быть и так оно есть. Я могу только ждать, ведь он не прогнал меня, а оставил подле себя. Значит, стану ждать, пока она ему наскучит.

Шло время, и я наблюдала за братом и его женой, за тем, что делалось вокруг них. Мачеха никуда не делась из княжеского терема. Убирать ее не пришлось, потому что она только ковриком не стелилась перед невесткой. Я не узнавала ее. Ко мне она добрее не стала, нет. Просто будто перестала замечать, словно в ее жизни появилось что-то более важное и значимое. И вскоре я поняла что это, когда пошел слух о том, что Друна в тягости, а потом и видно это стало — под нарядом обозначился живот. Ее материнству радовались все и я тоже.

Невестка была добра и приветлива со мной, но мачеха ревновала и не сильно подпускала меня к ней, а сама с нетерпением ждала внука или внучку. Все делала для того, чтобы невестка была довольна, чтобы ей было удобно и хорошо. Тряслась над ней, лебедела, как над своим птенцом. А однажды все же вошла ко мне, села на кровать и тяжело посмотрела на меня, замершую в поклоне.

— Устала я от тебя. Устала видеть и ненавидеть тоже устала. Брат сговорил тебя, скоро уберешься с глаз. Мне даже жаль тебя, да только без тебя я, наконец, вздохну легко. К ее смерти я непричастна, но как же люто я ненавидела, если бы ты только знала! И если бы не Старец, то и ты за ней следом ушла бы и быстро ушла. А только мне не дали сделать этого — запретили. Я теперь и не жалею, потому что смерть стала бы для тебя милостью. А так… узнаешь как это — жить нелюбимой и ненужной.

— А за кого сговорили, не скажете? — осмелилась спросить я, замирая сердцем. Только это было мне важно. Об остальном я и так всегда знала — что ненавидит и смерти желает.

— Какая разница? Придет время — узнаешь. К лету уйдешь… с моим проклятием за спиной. Хотя оно и не надобно — твой будущий муж давно уже держит одну и ту же наложницу — люба, видать, ему. Ты моль бледная рядом с ней. Мелкая дрянь! Отрава! Скорее бы уже, сил нет видеть тебя в своем доме.

Оставшись одна, я металась из угла в угол. Потом пыталась делать что-то. В конце концов, сама остановила себя — что я творю, зачем сама себя мучаю? Ведь у брата тоже была Любча, а сейчас он любит жену, только что на руках не носит. Его бывшая наложница ходила тише воды и ниже травы. Я больше не заговаривала с ней о брате. Сейчас я была на стороне Друны. А Любчу больше даже не спрашивала — ждет ли еще, надеется ли? А только и я, и она знали — отдадут меня за мужа, и тогда она тоже уйдет из княжеского терема. Держать ее здесь без наказа брата не станут, а он не велит. Не нужно ему. Скоро появится у него сын или дочь и к его любви к жене прибавится еще и великая благодарность. Невестка ходила с большим уже животом, переваливаясь уточкой. Ее поддерживали и всячески угождали — берегли.

Однажды ночью меня разбудила Любча, жарко зашептала на ухо:

— Проснись, проснись, да проснись же ты!

— А? Что? — не понимала я спросонку. Ведь только уснула.

— Накинь что… да вот — шаль теплая. Выйди, спрячься, посиди где в уголке, прошу тебя — тихо посиди, мышкой. Я потом для тебя все сделаю, что хочешь, все, что попросишь — клянусь, только уйди сейчас.

Я тихо встала и молча скользнула из светлицы, спросонку не подумав — что делаю? Прошла и спряталась в ближнем углу под лестницей — привычно, как сидела многие разы в прошлые годы. Просидела, пока опять не стала засыпать, но меня разбудили мужские шаги, и я вдруг очнулась и поняла, для чего меня убрали из светлицы — Любча ждала к себе кого-то. Я не должна была…, если узнают, что в моей светлице это сталось! Нужно сторожить и, в случае чего — показать, что это не я там. И я пошла к своей двери и присела за выступом сруба, чтобы не бросалось в глаза, что тут кто-то есть.

И услышала…, за дверью раздавался тихий говор и стоны — сладкие, протяжные, мужские и женские. Тихий смех и вскрики, какой-то стук и непонятный мне шум… потом опять вскрики и стоны. Я заледенела, проклиная свою уступчивость. Это длилось долго… только под утро, когда я уже мало отличала явь ото сна, дверь скрипнула и в свете наступающего дня я узнала… брата. И зажмурила в ужасе глаза, откинув голову и стукнувшись ею нечаянно о стену. Он обернулся на стук и шагнул ко мне, жестко взял за плечо и зашипел:

— А ну — тихо! Слово кому скажешь — придушу. Друну сейчас нельзя волновать.

Зачем же ты тогда — потерянно думала я, не понимая — если он так заботится о жене, тогда зачем… ну зачем?!

— Не говори никому, Стужка. Я сделал, как ты хотела — сговорил тебя за посла. Обещал много и он не отказался, даже не стал смотреть на тебя. Ты тоже сделай, как я хочу — помолчи. Я не часто буду приходить, стану терпеть, сколько смогу. Иди… поспи.

Он заботился о Друне, в самом деле заботился. Им же нельзя ничего было — из-за ее тягости, сколько уже нельзя? Один оборот луны, два? А еще когда она оправится от родин? Князю никто не указ. Захотел бы взять себе наложницу — никто и слова не сказал бы. Ходил бы к ней, не таясь и не прячась. И Друна никуда бы не делась — терпела бы, да только он не хотел, чтобы ей донесли, чтобы она узнала. Заботился, потому что любил. Но как же так?! Я не понимала, уже ничего не понимала.