Глава 6

Своего жениха за прошедший год я видела всего три раза. Кроме того — самого первого. Один раз совсем мельком, когда встречали Друну. Второй раз успела рассмотреть и налюбоваться вдоволь. Он приходил по делам к брату и потом остановился поговорить с кем-то во дворе, перед теремом. Я как раз сидела и вышивала наверху, и весь широкий утоптанный двор был передо мною, как на ладони.

Он не изменился за это время, только одет был легче и наряднее. Я смотрела, и замирало сердце, а потом колотилось заполошно. Отчего-то очень хотелось узнать — какого цвета его глаза? Я загадывала себе — если они голубые, то это плохо, а если такие же серые, как у меня, то все будет хорошо. Что плохо, а что хорошо — не знала сама. Смотрела, как он смеялся и сама улыбалась. Как хлопнул по плечу того, с кем говорил…, а я вздрогнула — будто меня коснулся. Он ушел, уверенно и спокойно ступая, расправив широкие плечи, а я осталась вспоминать нашу первую встречу и те его слова. Потому что больше вспоминать о нем было нечего.

А вот теперь я узнала, что тот наш разговор с братом не прошел бесследно, и меня сговорили за того, кто… люб мне? Не знаю…, но точно — приятен моему сердцу. Раньше я бы радовалась, а сейчас хотелось плакать. После того, что узнала этой ночью и того, что рассказала мачеха, я уже боялась надеяться на хорошее. Саур многое пообещал ему, и он согласился, не глядя… Этого ли я хотела, этого ли ждала?

С Любчей я молчала. Возле меня будто не стало единственного человека, с которым я могла бы поговорить, потому что чуяла ее своим врагом. Сейчас я держала сторону Друны. А мне нужно было поговорить с кем-то и многое узнать, потому через два дня, набравшись смелости, я и пошла к брату. Знала что он сейчас у себя в покоях. Меня впустили туда, и я замялась у порога — не знала с чего начать, хотя до этого будто бы заготовила нужные слова.

— Чего тебе, Студена? — спросил брат, отворачиваясь от стола со многими бумагами и свитками — растянутыми и скрученными, разбросанными на нем.

— Спросить хочу, — заглянула я в его глаза, — нельзя ли разорвать мой сговор с послом или уже нет такой возможности?

— Можно все, — тихо и вкрадчиво заговорил Саур, и я привычно замерла от страха.

— Только скажи мне — почему я должен это делать, если ты сама просила меня? Я перед этим долго выбирал тебе мужа и это был не он. За себя просили многие и у нас и за пределами княжества. Но я сделал это для тебя, когда узнал, что виноват перед тобой — только поэтому. Да и выгоду увидел, когда ты прямо на нее указала. Корбат уже поставил в известность правителя Тарта и получил его разрешение на женитьбу. Мы уже составили новые торговый и приграничный соседские договора, и они мне нравятся. Осталось подписать их — после обряда. Так почему я должен забрать свое слово после того, как сам предложил тебя ему, а он не отказался?

Я не могла ничего ответить на это, в голове все смешалось в кашу. Ни единой разумной мысли, ни единого довода и пояснения — почему? И я бухнулась на колени перед братом, заставив его вздрогнуть и дернуться ко мне.

— Прошу тебя — дай мне поговорить с ним, разреши это до обряда. При тебе, на глазах у тебя!

— Да что с тобой такое? Что сталось после того, как ты молила меня тогда? Я все узнал про него, — сердился брат, — что и не знал до этого, как про посла. Корбаты — достойный род, равный роду правителя Тарта. Его даже прочили когда-то на это место. У него была большая власть внутри страны — пост главы тайной службы, а это говорит о духовной силе, уме, выдержке… да о многих талантах. Он приятен собою, не стар еще. У него нет, и никогда не было семьи…, только одно это было для меня непонятно. Но я выяснил и это, Студена, и могу сказать тебе, что он не лишен мужской силы. Так что тебе не так? С чего ты сейчас тряпкой половой ползаешь передо мной? Поднимись, Северная княжна! — рявкнул он, и я мигом подхватилась с колен.

— Завтра будь готова. Я позову его отобедать и пошлю за тобой. Поговорите… но я тогда скажу тебе, за кого ты пойдешь, если от тебя откажется этот достойный муж и тебе это не понравится.

— Не нужно. Я только хочу взглянуть на него ближе, — прошептала я, — я устала бояться вот так — не зная…, я не сплю ночами, мне страшно. Просто хочу спросить — может, я не люба ему.

— Не люба еще — так станешь люба! Куда он денется? Будет беречь и хранить, обижать Северную княжну не посмеет — это кровная обида для меня. Иди, Стужка, и помни о том, что я тебе сказал, — отвернулся брат к своим бумагам, а я пошла к двери, шепнув напоследок:

— Я помню.

Любчу я попросила уйти и не тревожить меня малое время, а сама села в креслице и прикрыла глаза. Мне нужно было подумать о том, что я скажу ему завтра, о чем спрошу.

Утром следующего дня я подошла к покоям невестки. Стукнула в дверь и мне открыла одна из ее служек. И тут же постаралась закрыть передо мною дверь:

— Княгиня отдыхает…

Я протиснулась мимо нее и все же вошла — перед этим я слышала разговор в светлице. В большое окно врывался яростный свет солнца — было жарко и душно, но это может только для меня, а Друна, видать, любила так. Покои княгини были устроены богато и пышно. Мои ступни в вязаных домашних топтушах сразу утонули в пышных коврах. А перед глазами зарябило и запестрило от цветных парчовых занавесей, блеска шелковых покрывал и скатертей, от ярких ковров, затянувших всю наружную стену. От золотых сполохов на блюдах и кубках, расставленных на поставцах между разного размера и вида шкатулками — каменными и искусно вырезанными из дорогого дерева, вылепленными из драгоценной прозрачной глины и резанными из горного хрусталя.

С большим лишком было всего, как на мой непривычный взгляд. Невестка сидела в креслице, обняв высокий живот руками, и улыбалась мне. Я поклонилась.

— Сестрица… рада видеть тебя, ты редкий гость, порой я даже думаю, что не мила тебе, или это не так? — спросила Друна, все так же улыбаясь. И было в ее лице и в этой улыбке что-то новое для меня, и будто бы появился в ее голосе холодок, которого не было до этого. Мысли заметались, потому что причины в таком отчуждении будто бы и не было… или было? Если она знает о Любче, которая прячется за мною. Но этого не может быть! Сердце кольнула острая жалость, и я подошла и опустилась у ее ног, обняла ее колени и положила на них голову, прислушиваясь к тому, что делается в ее животе — под моим ухом. Ее ладонь погладила меня по волосам. И я подняла лицо к ней.

— Друна…, - начала я и вспомнила, что мы не одни. Приживалка наблюдала за нами, навострив уши, а на лице было написано такое жадное любопытство…, предвкушала, видно, как будет докладывать хозяйке о том, что услышит. Я встала и впервые в жизни приказала, хоть и тихо:

— Выйди прочь. Мне нужно говорить с сестрой.

Меня неожиданно поддержала Друна:

— Выйди, милая, и хорошо прикрой за собой дверь, — взглянула пытливо на меня и, дождавшись ухода приживалки, спросила: — Так чего ты хотела, Студена?

— Меня сговорили, сестра. За того, кто давно мил мне, за кого я просила сама. А я боюсь. Что мне делать, скажи? Как сталось, что брат так сильно полюбил тебя? Ведь ты тоже… — задохнулась я словами, не зная как правильно сказать о том, что меня мучит.

Не знаю, что она поняла из моих слов, а только вздохнула будто бы с облегчением:

— Чего ты так боишься — первой ночи?

— Нет, не этого. Я боюсь, что его принудили к женитьбе, нет, не так, — ломала я руки, вышагивая по коврам.

— Я точно знаю, что он согласился на это из-за выгоды, ведь меня он совсем не знает!

— И ты боишься, что сама ты не нужна ему, и он тебя никогда не полюбит? — вздохнула невестка, — такое может быть, но лучше надеяться, что не станется. Зачем заранее думать о плохом? Иди, сядь со мной.

Я опять опустилась на мягкий ковровый ворс у ее ног, глядела во все глаза на ее лицо. Оно немного изменилась в тягости — будто бы чуть припух нос и губы, на переносице и над верхней губой появились темные пятнышки. Но все равно оставалось пусть и не особенно красивым, но милым. Она продолжила:

— Тут я тебе не помощница. Сама боялась этого. А государь разве меня любит? Ты так думаешь? — потянулась она ко мне, а я даже рот открыла в изумлении.

— Друна, да он же…! Да все это видят и знают! Разве ты сама не поняла этого, он не сказал тебе? Разве не был с тобой каждую ночь? Ведь я слышала — говорили об этом.

— Был… целую луну, пока не понесла. Потом матушка запретила — стало нельзя, он и перестал приходить, а теперь даже заходит редко, — вздохнула опять она, а я неверяще закрутила головой. Это что же — больше половины года? Столько он был без жены, пока не решился прийти к Любче? Сердце зашлось от какого-то тоскливого отчаянья. Будто упустила я что-то, не успела, и это что-то — ценное и дорогое рядом со мной и важное для меня, тускнело, выцветало и уходило — медленными, но верными шагами.

— Нельзя было просто спать в одной постели, рядом, обнявшись? Друна! Она и здесь… и тебя тоже! Я не знала! Пойди сейчас, я знаю, я видела — он шел к себе. Скажи ему, что скучаешь, что хочешь его рядом!

— Не могу, я стала страшна — пошла пятнами, опухла. Ноги… лицо…

— Да ты никогда не была милее, что ты говоришь такое, о чем ты?! Он только и говорит, что о тебе, жалеет тебя, тревожится, хранит, оберегает! Сестра! Что она наговорила тебе, скажи? Это ведь она сказала, что ты страшна сейчас? — впилась я взглядом в ее лицо и, поняв, что угадала, застонала…

— Не дай ей делать этого с вами, не слушай ни единого ее слова! Почему ты днями сидишь в светлице, почему сама не ищешь встреч с ним?

— Берегусь…, чтобы дитя не скинуть, — растерянно развела она руками, а я чуть не заплакала.

— Иди… иди к нему. Расскажи что скучаешь, не молчи хоть ты! Она убьет все хорошее! Он любит тебя, я знаю это, с детства знаю его. Только тебя одну и любит, только ты нужна ему. Вставай, вставай сейчас же, я провожу тебя! — сорвалась я на ноги, но она, улыбаясь, остановила меня:

— Скажи, а что ты хотела, зачем приходила сейчас?

И я выдохнула виновато, как-то сразу успокоившись:

— Хотела просить у тебя наряд, такой, как носишь ты. Брат покажет меня сегодня жениху. Но это уже не так важно, пойдем со мной.