Глава 7

Мы прошли с ней по проходам до покоев князя, не слушая кваканья мачехиных служек. А потом я со страхом услышала ее знакомые и спешные шаги где-то еще вдалеке от нас. Ее каблучки стучали по доскам пола, а мне будто большие кованые гвозди загоняли под сердце. И я еще быстрее потянула за собой Друну. Она пыхтела рядом, почти стонала:

— Что ж ты так спешишь? Я не могу быстро ходить, — жаловалась невестка, жалобно делилась со мною своим страхом: — Он прогонит нас, занят государственными делами — не до меня ему. Я боюсь помешать, быть надоедливой. Студена!

— Молчи! — слегка подтолкнула я ее в покои брата. Стражник не посмел остановить княгиню, только испуганно глядел на ее большой живот. А я, опять не узнавая саму себя, строго велела ему:

— Никого не пускай сюда, особливо Ставру.

Послушает ли он меня — не знала. Мы с Друной, держась за руки, стояли у двери, а на нас удивленно глядел Саур. Я судорожно вздохнула — мало было времени. Мачеха найдет, как прорваться сквозь ненадежный заслон, а потом — и что сказать к месту, и мне нужно успеть…

— Брат! Вызови любую повитуху, только не ту, что ходит к Друне. Спроси — так ли важно не допустить супружеской близости, как только жена понесла? Я ничего не знаю об этом, а только… она шепчет Друне, что у тебя нет для нее времени, что она стала страшна и должна прятаться от тебя. Не дает ей выйти из покоев, будто бы оберегая…, а твоя жена совсем разучилась ходить. Сидит сиднем, как и моя мама сидела… и я боюсь за нее, — все-таки заплакала я, не выдержав всего этого. Друна возле меня потерянно молчала, опустив голову, и я сердито выкрикнула:

— Она тоскует по тебе, скучает! Любит! А ей говорят, что она страшна, а может, наговорили и еще чего похуже! Неужели же просто зайти, просто сказать, что она важна для тебя и нужна тебе… этой малости нельзя было?

— Нельзя тревожить, утомлять, чтобы не навредить дитенку, — пробормотал брат, вставая из-за стола. Шагнул к жене, жадно вглядываясь в ее лицо.

— Ты и правда тоскуешь по мне, лада моя, скучаешь? — прошептал тихо, а она жалобно всхлипнула:

— Умираю без тебя…

За дверью послышались совсем близкие, спешные шаги — стук каблучков отозвался судорогой страха, скрутившей внутренности. И я выскочила за дверь, прикрыв ее снаружи, прикрыв их собою. Первый раз прямо взглянула в ее глаза — отчаянно, с вызовом. Развела в стороны руки, положив их на теплое дерево — не пущу, пусть хоть убивает прямо здесь. Не знаю отчего, но чуяла, будто сейчас борюсь за свое счастье. Стражник молча стоял рядом. А мачеха сверкнула на него глазами, взглянула на меня снова, повела взглядом на мои руки на стене и… молча развернулась и ушла, потянув за собою темную тень…

Я шагнула в сторону и присела на корточки у стены совсем без сил — ослабели ноги. Сердце колотило в груди, тряслось испуганным зайцем, заболела голова. И думалось мне, что ту тень за ее спиной я вовсе и не придумала себе, потому что откуда бы ей взяться здесь, в полутемном проходе? Стражнику, наклонившемуся ко мне, я тихо пояснила:

— В голове хороводится. Посижу еще миг, а как попустит, так и уйду сразу. Только ты не пускай к ним никого, я прошу тебя… всем дорогим для тебя заклинаю, — шептала я, надеясь, что он не видит, как на деревянном полотне двери тает густая снежная изморозь, стекая вниз прозрачными каплями. Вот как я так? Не сдержалась, не убереглась, а она точно увидела и поняла все, и чего мне теперь ждать после этого? От осознания необратимости случившегося стало совсем плохо.

Вдруг за закрытой дверью послышался тихий смех и потом и разговор, но слов было не разобрать. Потом опять тишина… долгая, и снова тихий, ласковый смех брата. Как тогда, когда они впервые увидели друг друга. Я тоже улыбнулась и подумала — а-а-а… иди все лесом! Будь что будет. Главное — я успела.

Пойти к себе было боязно, да и просто не хотелось никого видеть. Я поднялась, тронула пожилого стражника за плечо и прислонила палец к губам — молчи, не говори никому, где я. Он согласно закивал головой, а я поспешила к дальней лестнице, спустилась по ней и привычно спряталась в темном углу. Подогнула жесткий парчовый подол и, поправив исподнее, шлепнулась задком на пол.

Здесь было не так жарко, как на втором мужском уровне, хотя и пыльно, и душно. Хотелось стянуть с себя громоздкую одежду — и плотный верх и длинную нижнюю рубаху с рукавами. Я бы хотела одеваться светло и легко, как невестка. От жары мне, бывало, даже становилось худо — кружилось и темнело в глазах. Не люблю жару, терпеть не могу, а ведь сейчас все еще весна — думала я, сидя на полу, запрокинув голову и устало прикрыв веки. Скоро буду просто пропадать от жаркого летнего пекла, особливо в таких вот одежках.

Где-то глубоко во мне жил и прятался зимний холод. Впервые я почуяла его, когда меня наказывали за что-то и толкнули к горячей печной стене. И я нечаянно схватилась за раскаленную кочергу, которой шуровали до этого в огне. Под рукой мерзко зашипело, я вскрикнула…, но больно не стало, просто с моих рук закапала вода от мигом растаявшего на ладонях снега. Почему я спрятала все это от чужих глаз, отвернулась и не дала увидеть — не знаю сама. Может потому, что к тому времени уже знала — скрывать нужно все, а показывать только то, что они хотят видеть.

Так что про зиму во мне не знал никто… до этой поры. Я и сама знала о ней немного. Порой, когда становилось совсем уж тоскливо, я пряталась и звала свой холод наружу. А потом тихо любовалась быстро таявшими на теплых ладонях снежинками — большими и сложными, со множеством растопыренных лучиков, образующих чарующие, дивные по красоте узоры. А еще, поведя рукой, я могла вызвать целый рой таких снежинок, тянущихся чередой друг за дружкой. Я любила творить свою маленькую завею и любоваться ею.

Ничего страшного и вредного в этой своей способности — вызывать холод, я не видела. Но это было странностью и диковиной, потому я и пряталась ото всех — на всякий случай. Что будет теперь, когда о ней узнала мачеха, я не представляла себе. Знала только, что за такую же способность мою маму звали ведьмой. Плохое слово…

Ведающая или ведунья — одно, а ведьма — совсем другое. Это слово обозначало чистое зло, живущее меж простыми людьми, несущее беды и несчастья. Ведьм боялись, их изгоняли из городов и поселений, но не трогали и пальцем, а не то, чтобы убивать. Прощальное проклятие ведьмы — вот как раз оно убивало и его боялись. А они могли проклясть, просто послав мысль.

На такое был способен и успел бы даже умирающий человек — пожелать смерти своим убийцам и всему их роду. И так уж сложилось, что та баба (а все ведьмы были бабами), в которой просыпалась злая сила, всегда уходила сама. Куда — я не знала но, видно, было на земле такое место, где им разрешалось жить.

Прогонят ли теперь меня из Каима, да и вообще — из мира людей, я не знала. Маму не прогнали, но у нее был защитник — мой отец, который любил ее. У меня же был только брат, и тут я ни в чем не была уверена. Нечаянно открывшись, я сама дала в руки мачехе оружие против себя. А уж как обратить его себе на пользу, она непременно найдет, в этом я нисколько не сомневалась. Нужно было скорее думать, как защитить себя, но у меня не получалось. За все это время, что сидела под лестницей, я так и не придумала — как?