Глава 8

Что время близится к обеду, я узнала по суете на лестнице, по беготне прислуги, кликавшей народ в трапезную, по стражникам, уже отобедавшим и спешащим сменить голодных, стоящих на страже. Их тяжелые шаги, рождающие танец пылинок в свете солнца, падающего из окна и пробивающегося в щели лестницы, будто разбудили меня. Вздохнув, я поднялась с пола и отряхнулась. Пора уже было идти и собираться на встречу с женихом.

После сегодняшней встряски как-то разом ушли все волнения, связанные с этим. Я устала бояться и переживать, да и зависело от меня немногое. А еще где-то в глубине души я понимала, что такое, как случилось у брата с женой, бывает очень-очень редко и сильно надеяться на что-то подобное просто глупо. А хотелось. Но лучше пока настроиться на малое. Пусть бы только жалел, да уважал во мне сестру моего брата, почитал, как положено Северную княжну. Этого будет довольно для начала, а там посмотрим…

Про остальное — мачеху, мой взбрык перед ней… думать не хотелось вовсе. Потому что все было плохо, даже хуже некуда. Я тихо поднялась в свою светелку, раздумывая — что мне следует надеть сейчас? Когда выбора-то особо и нет… С креслица взлетела Любча и стала уговаривать поесть — она принесла для меня еду. Я помотала головой, не зная — что мне с ней делать? Услать от себя? Да только я уже привязалась к ней и зла ей точно не хотела.

А она, видно поняв, отчего я эти дни не говорю с ней и отвожу глаза, попросила жалостно:

— Не суди меня, не нужно. Тебе сейчас не понять. Но я клятву свою помню — все, что захочешь… долг за мной. Не гони, Студена, я сама глаз на тебя не подыму, только не гони от себя.

— Да с чего ты это взяла? — подняла я взгляд, — дай мне лучше что-нибудь из одежды… подобающее для встречи с женихом.

— А что бы ты хотела? — заулыбалась Любча.

— Ничего из того, что здесь есть. Но это не важно. Нужно спешить — брат сказал, что будет ждать после обеда.

За дверью послышались твердые мужские шаги, разговор, какой-то стук, шум и я повернулась на ослабевших ногах, попросила:

— Взгляни… кто там?

Любча подлетела к двери, отворила ее, но выйти ей не дали. В светелку заглянул незнакомый молодой стражник и буркнул:

— Князь велел до поры не выпускать обеих. Посидите покуда. Он сам позовет, когда придет время.

Ну, вот и оно! Я без сил опустилась на креслице. Обвела глазами светелку — я здесь с малых лет, будто в заточении. Одна, всегда одна, даже если вокруг много людей. Как будто и привыкла уже, а вот сейчас хотелось волком выть. Душили эти стены, хотелось вырваться отсюда, изменить свою жизнь, ускакать, улететь далеко-далеко, чтобы не нашли вовеки. И вместе с тем я чуяла безнадежную пустоту внутри себя и понимала, что никуда я не денусь, ничего и никогда не смогу решать сама. Угораздило же меня родиться княжной…

— Любча, — прошептала, — гляди, как я умею…

Повела рукой, вынимая из пустоты огромную кружевную снежинку, и показала ей, уже прогибающуюся, опадающую на ладони. Потом призвала тихую метель, тут же упавшую на пол каплями воды. На Любчу не смотрела — думала о своем, потом спросила:

— А вот скажи мне — ты знаешь, в какие земли уходят ведьмы и где они потом живут?

— Так вот оно что, — прошептала она, поднимая на меня взгляд от мокрых половиц, — тогда что же — ждем Старца? Ох, лихо… Не знаю я, а может и никто не знает. Говорят только, что где-то в горах. И то это… когда хотят плохого пожелать, говорят — да иди ты горами! Или — да к ведьмам тебя! Вот я и думаю… Саур не даст тебя в обиду, ты не бойся. Не сильно бойся…

В дверь громко стукнули, почти ударили, и послышался голос брата:

— Студена! Ты одета, чтобы люди вошли?

Я подхватилась, окинула потерянным взглядом свою простую верхнюю рубашку. Ну не голышом же…

— Да, государь.

И едва устояла на мигом ослабевших ногах, когда вслед за братом в мою светелку вошел он — посол Тарта. Смотрела и не верила своим глазам, сказать не могла ничего — слов не было. Вбирала глазами его облик — первый раз видела так близко. Да… в его светлых волосах уже пробивалась седина. Это почему-то вызвало теплое чувство в душе, захотелось пожалеть его, утешить… да с чего, не болен ведь? А глаза?! Его глаза были такими же серыми, как и мои и сердце сладко замерло от надежды — все будет хорошо, как я и загадала тогда. Сейчас он был одет очень богато, празднично — в синее и черное с серебром. А пояс драгоценный, кованный, с узором из разноцветных каменьев, а я вот тут… додумать не успела.

Брат взял меня за руку и потянул на себя, ставя рядом с ним. Шагнул, сдернул с моей косы простую ленту, накинул ее на мою руку, которую посол осторожно и бережно положил на свою и поднял на весу. Я замерла, начиная понимать…, а брат обвил этой лентой наши запястья и заговорил, важно и значимо проговаривая слова брачного обряда:

— Властью старшего в роду Северных князей, я отдаю свою сестру Студену за этого мужа, посла государства Тарт — именем Станислас, сын Хардара, родом — Корбат, угодный мне и сестре — княжне Северных земель. Это есть моя воля, но я спрашиваю, как издавна повелось, и вашего согласия… Станислас, ты?

— Я рад взять в род Корбатов Северную княжну Студену — своей женой. Обязуюсь хранить ее и беречь.

— Студена?

— Да, государь, я с радостью войду в род Корбатов верной и послушной женой Станисласа Корбата, сына уважаемого Хардара, — прошептала я, как во сне.

— Это уже есть, пусть и дальше так будет! Ну, что же, зять… по нашему обычаю — вернешь мне завтра поутру вместе с косой Стужки, — широко улыбнулся брат, стягивая ленту с наших рук и вкладывая ее в руку посла. А потом резко повернулся на шум, что послышался за дверью. И лицо его неприятно перекосило, он злобно оскалился, с какой-то даже жадностью глядя на дверь. А мой… теперь уже муж наклонился к моему уху и тихо спросил, запнувшись на первом слове:

— Не… ты ли плакала тогда под лестницей?

— Я, — тонула я в его сером взгляде, замирая от немыслимого счастья и облегчения. Я не совсем понимала — что это сейчас было, к чему такая спешка, но рядом был он, а значит — я в безопасности. Им с братом виднее, а для меня то, что случилось — только в радость. Пусть и не так, как мечталось — обряд, что провел брат, был донельзя простым, но настоящим. А мой муж опять тихо спросил, заглядывая мне в глаза:

— Все было так плохо? Ты хотела свободы от этого?

— Хотела, — подтвердила я свою самую заветную мечту. Я хотела свободы от этого дома, от мачехи — с ним.

Он задумчиво кивнул головой и повернулся к двери, все еще удерживая мою руку, накрыв мою кисть своей второй ладонью. Шум за дверью усилился, и брат мягко шагнул, резко распахнув ее. И грозно рыкнул, заставляя даже мое сердце дернуться от страха:

— Что тут такое?!

Я выглянула из-за плеча мужа и увидела, как к дверному проходу приблизился Старец. Я видела его не так давно — когда мачехе потребовалось проверить мою девичью чистоту. Меня тогда провели в ее покои, где он ожидал, и поставили перед его глаза. Я всегда сильно боялась их обоих — и Ставру, и его. И этот страх творил с моими глазами что-то непонятное — я видела то, чего просто не могло быть. Тень за спиной мачехи была серой и грязноватой — размытой. Она пугала, но не давила. То, что держалось за спиной самого главного знающего, было в разы страшнее, потому что походило на темного человека. С головой и руками, но без лица. Я всегда старалась не смотреть на это — опускала глаза. Старец взглянул на меня и недовольно пробурчал мачехе:

— Что зря дергаешь? Больше заняться нечем?

Потом встал и просто ушел, а меня мачеха отослала прочь. Я вышла следом за ним и видела, как он уходит по переходу к лестнице — высокий, сильный, совсем молодой еще, едва ли намного старше брата. С длинными темными волосами, стянутыми кожаным ремешком, и в просторной светлой одежде — штанах и длинной, до колена, неподпоясанной простой рубахе.

Если бы не эта тень, то бояться его как будто и не было причины — он ни разу не сделал мне ничего плохого. Просто смотрел и сразу отсылал прочь. Чего ждал от меня, что хотел увидеть — было непонятно. А только этот его приход я связала с тем, что моя ведьминская суть стала известна Ставре. Не ее ли и высматривал во мне Старец все эти годы, зная, что у моей мамы была эта способность — хранить в себе зимний холод?

Сейчас он встал на пути брата, заглянул к нам и скривил губы в усмешке, скрипнув зубами:

— Успел, говоришь?

Брат миролюбиво ответил:

— Не хотелось отдавать сестру на дознание с пристрастием. Все же родная кровь, ты должен понять меня. Она не опасна, а вскоре и вовсе уедет с мужем. Пускай уже Тарт разгребает ее диковинные способности, — хохотнул он довольно, — у них там к любому тайному дару относятся с пониманием и терпением, а не ссылают за него в Провал, — набирал силу его голос. Брат требовал ответа:

— Может, оттого и сильны они, может оттого и урожаи лучше, а враги слабее?! А, Старец?! Для чего она тебе нужна была, что ты кружил вокруг с самого малолетства?

— Хотел для себя, — проронил Старец, глядя в глаза брату.

— Врешь же, — прошипел тот, — добавил бы к тому, что собрано у тебя в схроне, до чего доступа нет даже князьям. Изучал бы, пытал, узнавал — где предел ее умению, что может дать вам… тебе, чтобы упрочить твою власть, так ведь? А у нее просто снег на ладошках тает… ты же не поверил бы, так же? Заставил бы открыться до конца, довел бы до предела. Как, какими способами? А может, это по твоему наущению мать держала ее в черном теле с малолетства, всеми силами стремилась довести до этого самого края, до срыва — чтобы открылась для тебя? Да так умело это, что даже я… Не будет вам ее! Он уже не отдаст, — кивнул он на моего мужа, — договор у нас между государствами. Так что теперь ты не посмеешь — это же война! Люди не поймут, войско не поймет. Все будут знать — кто виноват в ней, кто посмел посягнуть на чужое!

— Я хотел ее для себя… — повторил Старец.

— Сколько их — таких, у тебя? Мало тебе?

— Единственной стала бы.

— Надолго ли? Все об этом! Все равно уже поздно. Сам виноват. Сейчас подтверди мне, что сам. Раньше я бы, может, и прислушался. Но ты молчал. Сам виноват? Я должен услышать это — зла, обиды на меня не держишь?

— Сам виноват, — скрипнул зубами Старец, — обиды и зла не держу.

— Ступай тогда. Я потом подъеду, как остыну, поговорим обо всем. Не хочу войны меж нами. Но поговорить о том, в чем с вами не согласен — пора.

Старец повернулся и ушел, а брат кивнул послу:

— Пойдем, поставим подписи, раз уж свершилось. Любава, собери княжну. Вечером малый пир, к ночи чтобы все ее было в доме мужа. Ты тоже…