Глава 9

Мы остались одни. Я пыталась осмыслить то, что сталось здесь и сейчас. Взглянула на Любчу — она плакала… молча, закусив губу так, что та побелела. Я вспомнила последние слова брата и все поняла. Заговорила с ней участливо:

— Ну, Любча, ты ведь знала, что этим все завершится, отчего же плачешь?

Она зло огрызнулась:

— А и ты, княжна, что-то от радости не прыгаешь… прости, прости меня, — опомнилась, видно. А я вздохнула:

— Ты разве не поняла? Меня за договор взяли, это его они ушли подписывать. Боюсь, как бы мачеха не оказалась права, и я все же узнаю, как оно — жить рядом нелюбимой и нежеланной, — поделилась я с ней своим страхом.

— Так рядом — оно уже и немало. Только за то, чтобы рядом быть, я бы многое отдала. Сегодня ночью с ним будешь. Полюбит, куда он денется? — думала о своем Любча.

— Послушай! Научи меня, как мужу понравиться, — запросилась я, — ты же знаешь, так скажи и мне, что тебе стоит?

А она вдруг расхохоталась сквозь слезы:

— Вот будет диковина, если ты вдруг ему свое умение покажешь. Не нужно тебе ничего знать — он сам покажет, как ему хочется. Первую ночь всегда немного больно и стыдно, зато потом сладко… так сладко, что сама просить будешь о ласке. Не перечь, не зли, не отказывай в близости никогда. А еще старайся выглядеть заманчиво и опрятно — нарядно одевайся, часто мойся, пахучие протирания я уже сейчас внесу. Тебе горный цвет пойдет — свежий он и нежный, хоть и холодноватый, в самую пору для тебя будет. Это пока все… А дальше как пойдет — не все от нас зависит, — пригорюнилась она опять.

В дверь стукнули и, не дождавшись ответа, в светлицу сунулся вначале большой живот, а следом за ним вплыла и сама Друна. Лицо ее светилось улыбкой, а в руках она держала что-то светлое и переливчатое. Кинула взгляд на Любчу, прошла ко мне и обняла — сильно, почти до боли.

— Как я благодарна тебе, сестра, словами не передать! Это тебе — Саур велел, чтобы хороша ты была на пире, как весенний цвет. Гляди — это праздничное из моего приданого, ни разу еще не одеванное, новое совсем.

Раскинула на кровати платье — из тонкого восточного шелка. С пышными рукавами, которые стягивают на кистях драгоценными широкими обручьями — их она положила рядом, вместе со щедро расшитым такими же каменьями нагрудником. А цвет наряда мягко переливался между нежным зеленым и голубым, смешиваясь между собой и отливая светлой бирюзой. Княгиня щебетала:

— Как тебя? Любава? Подшить подол нужно наскоро, хотя бы подметать, но только крепко. Подрезать и шить некогда, сможешь?

— Смогу, светлая княгинюшка, как не смочь? — тяжко вздохнула моя подруга. Я никогда не думала о ней, как о прислуге. И из-за брата, и из-за ее доброты ко мне.

— Приступай тогда, милая, на ширину мужской ладони убери, ровно на столько у нас рост разнится, а мы отойдем. Только ты сильно поспеши, это нужно скоро. Пойдем, Стуженька, я расскажу тебе о первой ночи. Брат велел рассказать, чтобы ты не пугалась.

Я взглянула на Любчу, улыбнулась и спросила невестку:

— А тебе тоже в свое время рассказывали?

— У нас принято не только рассказывать, а и показывать. Я смотрела в щелочку, как велели. Непонятно было вначале и даже смешно, а потом… потом тебе все понравится.

Из того, что она рассказала, я поняла не много, но решила, что и этого довольно. Может и правда — муж сам научит, как ему нужно. Наряд на меня надели и причесать причесали, показав в зеркале какая я в новом уборе — мне нравилось. В светлом наряде мои глаза смотрелись ярче, брови казались темнее, и лицо не выглядело слишком бледным. Была я все такой же светлой и тонкой, но уже не смотрелась бесцветной немочью.

Пир запомнился плохо — сильно волновалась и переживала, даже поесть не смогла, не впихнуть в себя было ни крошки. Лучше бы они молчали об этой ночи, мне было бы спокойнее. А так думала только об этом, замирая от прикосновений мужа, косясь на него, когда думала, что он этого не видит. И незаметно трогала пальцем губы, которые он поцеловал, когда брат объявил нас перед всеми семьей. Он только легонько коснулся своими губами моих, а горели они потом так, будто их каленым железом прижгли. Стало душно, прихлынувшая кровь оживила цвет моих щек, зарумянив их, а гости кричали что-то, шумели, ревели медведями, веселые и уже порядком подвыпившие …

Я их не слушала, думала о своем — разбиралась с тем, что сейчас чувствую. Поцелуй мужа мне понравился — в нем не было ничего такого, чему захотелось бы воспротивиться. Наоборот — хотелось еще, а когда вспомнила о том, что рассказала мне Друна — что я должна буду делать… мысли метались. Опять приливала кровь к щекам, и просто не верилось, что это все же случилось, что он теперь мой, а я — его. Сердце замирало в надежде на счастье, а глаза смотрели сквозь счастливый туман. Я ведь мечтала об этом столько времени — год почти, а теперь вот дождалась.

Ближе к ночи меня увели и, усадив в повозку, повезли к дому мужа. Я глядела во все глаза — мне никогда ходу не было за пределы княжеского подворья. А хотелось рассмотреть дома, что выстроились вдоль широкой дороги, вымощенной плоским камнем, с мощеными вечным деревом тропинками по бокам от нее. Хотелось взглянуть на новых людей, а пуще того на все, о чем рассказывала мне в свое время Любча — веселое торжище, скоморошьи пляски, обрядные праздники. Но это все у меня впереди, ведь я вырвалась из-под опеки мачехи и теперь свободна. Всю широту своей свободы я еще не осознала, а только ждала, когда смогу насладиться ею вдоволь.

Толком рассмотреть Каим не получилось — на город к тому времени уже пали сумерки, а вскоре мы доехали до места. Завернули на огороженное высокими стенами подворье и повозка стала. Я осмотрелась и увидела не сильно большой дом из светлого еще, не потемневшего от времени дерева, за ним, поодаль — конюшня, во дворе колодец. Двор крыт шатром и вымощен деревянными плашками, а дом хорош — высокий, с частыми окнами, которые светились теплым свечным светом — нас ждали.

Муж должен был подъехать следом, а пока нас встречал высокий крепкий старик, назвавшийся Яковом, скорее всего, приехавший из Тарта вместе с моим мужем. Об этом говорила его одежда, то, как он держал себя — не хозяином, но и не слугой хозяина. Скорее — его сотоварищем. А еще из дома выскочила кухарка и убиральщица Уляна, как, оглянувшись, назвал ее Яков — улыбчивая девица с толстой рыжей косой и темными глазами.

Я успокоилась — ведь ехала в этот дом с неспокойной душой, все вспоминала, что сказала мне тогда мачеха. Особой веры ей не было, а только страшновато было и в самом деле увидеть в доме наложницу мужа. Ее здесь не оказалось.

Старик провел меня и Любчу в отведенные для жены хозяина покои и ушел. Любча пристально вгляделась в вошедшую вслед за нами Уляну и рыкнула на нее:

— Можешь уйти. Без тебя обойдемся.

На что девица ответила:

— Так показать хочу княжонке — где, что да как. Я ведь здесь только до…

— Какая она тебе княжонка? Она для тебя хозяйка, так и зови, убогая, — змеей зашипела Любча. Я погладила ее по плечу, успокаивая — с чего так ярится?

— Как скажете. Будут какие указания, хозяюшка?

— Нет, иди, отдыхай себе. Уляна?

— Уляна, или Ляна, как вам удобнее, а мне уже все одно, — все так же приветливо отвечала прислуга, — еды я наготовила, постель постелила, пить захотите — вон там взвар из лесных ягод. Доброй вам ночи, тогда пойду я?

— Отдыхай, Уляна, — отпустила ее я.

— Прощевайте тогда, хозяюшка, — низко поклонилась прислуга и вышла.

Любча стала раздевать меня, молча разобрала постель, подбила заново пышные подушки. Потом достала из сундука, что стоял в углу, тонкую сорочку, украшенную дорогим кружевом. Такую тонкую, что светилась насквозь. Я нервно засмеялась:

— Зачем такая? Что в ней, что без нее…

— Ты ничего не бойся, — вдруг потянулась она ко мне, обняла крепко: — Я с тобой останусь, сколько сама захочешь, и даже в Тарт поеду, если с собой позовешь. Помни, что я всегда рядом, Студена.

Расплела косу, рассыпала по плечам мои светлые, почти белые патлы, упавшие до колен, пропустила их сквозь пальцы.

— Жаль красу такую…

Прислушалась… и я тоже услыхала, как стукнула входная дверь. Любча погладила меня по голове и вышла, а я осталась и осмотрелась — куда попала? Светлица была небольшой, так и сам дом не то, чтобы велик. Полы устланы коврами зеленого цвета с белыми цветами по краю. Большая кровать посреди комнаты, а сбоку креслице и небольшой стол с бумагами и писчими принадлежностями. Вдоль другой стены — мои сундуки рядком. Я подошла к двери и прислушалась. Сердце стучало в горле и руки стали влажными от переживаний. Я не успела лечь в кровать, как учила Друна, а так и застыла возле входа, когда дверь открылась, и вошел мой муж.