Глава 30

Очень неудобная здесь одежда — давит живот, ноги путаются в трех нижних юбках. Снизу все большое, пышное… Наверное, это и на мне должно смотреться красиво — на других мне нравилось. Светлое поле, на нем бледные цветы — бледно-синие, как я сейчас.

— Ты готова, Студена? — слышится голос из-за двери. Я смотрю на женщину, которая пыхтит, еще туже затягивая на моем теле… корсаж, так она назвала это пыточное орудие. Дышать становится почти совсем невозможно. Но, наверное, она знает, что делает?

— Готово, господин, — кричит женщина, и он заходит — высокий, сильный, красивый, нарядно одетый… Смотрит своими серыми глазами…, и тихо ругаясь сквозь зубы, бросается ко мне. Разрывает плетение корсажа руками, и я, с хрипом втягивая воздух, клонюсь на него, а он поддерживает, прижимая к себе. Стояла бы так всю свою жизнь — вдруг со страхом понимаю я, вдыхая его запах.

А Стас тихо шипит: — Зачем?

— Госпожа не остановила, не сказала… Надо же говорить, — лепечет женщина.

— Принеси новую тесьму, — велит ей Стас и она убегает. Он сажает меня на кровать и, стоя рядом… молчит. Я тоже молчу, обдумывая то, что сейчас поняла о себе.

Когда приносят тесьму, он сам продевает ее в петли корсажа и бережно затягивает на моем теле. Надевает на меня короткий полушубок со светлой опушкой. Поправляет на моей голове плат и шапочку, опушенную так же, как и полушубок, коротким мехом снежной выдры — редчайшей живности, которая водится только в ледниковых озерах Севера и кормится крохотным рачком — рассказывал как-то Сокол. Теплое чувство — благодарная память о нем, греет душу и дает силы идти за Стасом.

— Пошли, — говорит он.

Мы идем. Он ведет меня за собой, чтобы там опять оставить, бросить и забыть. И я останусь, навязываться больше уж точно не стану. Что оно за жизнь у меня такая?

На улице много людей — суетливых, громких, в незнакомых одеждах. На меня смотрят, и я тоже смотрю. Стас оберегает меня, чтобы не толкнули, проводит к повозке, подает руку. Я в ответ протягиваю свою, а вот дальше не знаю, что мне делать. Понятно, что нужно поднять ногу и стать на эту приступку. Это мне ясно. Но мешают юбки. Их много, они топорщатся внизу густыми оборками — я даже не вижу своих ног. Комкаю рукой все это… и отпускаю, замирая на месте — все задирается, а если станет видна нога в теплом чулке? Стыдно… от своего незнания и неумения стыдно, и я отчаянно вскидываю подбородок. Считала себя взрослой и сильной… не жалела врагов, а сейчас…

Стас молча подхватывает меня на руки, поднимает и сажает на мягкие подушки возка. И молчит. Сопит и молчит. Гневается? Мне уже почти все равно — потерпит немного, осталось недолго.

Стас садится рядом и повозка трогается. Мы едем по Белому городу, и я смотрю вокруг — здесь ужасно. Ни кустика, ни деревца, ни травины. Понятно, что зима, но везде один камень. Как можно жить среди камней? Внутри них? Когда не пахнет прогретым деревом, смолой, дровяным дымком и духмяными травами, развешенными под притолокой и теми, которыми пересыпана одежда в сундуках? В гостевом доме сильно пахло едой, чадом кухонных печей и свечным угаром. Тут жгут сальные свечи, а не восковые. Столы забрызганы застывшими каплями жира. Как они здесь живут?

Крепость огромна, она упирается в небо высокими острыми шпилями, на одном из которых реет стяг государства Тарт. Крепость страшна, красива и надежна. Здесь можно спрятаться и защищаться от врагов, но как они здесь живут? Снег внутри двора истоптан и грязен, воняет… конским навозом? В тереме брата конюшни стояли далеко на отшибе, а навоз, нечаянно оброненный конем, убирался со двора сразу же и не втаптывался вот так в снег. Мы проезжаем по огромному двору, и повозка останавливается перед ступенями — чистыми, каменными.

Стас все так же молча вынимает меня из возка и ставит на эти ступени. Немного медлит, а потом решительно берет за руку и ведет за собой. Ну да… это нужно, потому что я снова путаюсь в юбках, а на следующей ступени и вовсе наступаю на не такой уж и длинный подол…

— Тише, маленькая, тише, — шепчет он, — мы никуда не спешим. Чуть подними их рукой, дай себе свободу ступать. Вспомни ваши рубашки — они тоже длинные, но ты бегала в них по ступеням терема, так же?

Он называет меня маленькой и разговаривает тоже, как с маленькой. Ничего не изменилось. От этого на глазах закипают слезы, но я смаргиваю их и прогоняю. Да, я бегала. Но держала тонкие рубашки двумя руками и не боялась, что чужие люди увидят мои ноги, как-то умела чувствовать — насколько поднять подол, а тут так много ткани…

— Ты очень красивая в этом наряде, — тихо говорит Корбат, очевидно, стараясь утешить меня: — Пройдет совсем немного времени, и ты привыкнешь… все сумеешь, я верю в тебя. Сейчас я представлю тебя главе Белого края. Этому человеку я доверяю, доверься и ты. Все, о чем пойдет разговор, останется между нами. Он должен знать о тебе… почти все. Я расскажу ему основное. Так, Студена? — заглядывает он мне в глаза.

— Расскажи без меня.

— Я хотел бы, чтобы ты поговорила с ним.

— Слишком много позора, — стискиваю я зубы и говорю сквозь них.

— Это мой позор — не твой, — голос Корбата тверд, будто тот камень, что окружает нас со всех сторон. От стен тянет стынью, они белы, как горный снег… я ежусь и передергиваю плечами. Корбат отпускает мою руку. Зачем?

Распахивается высокая дверь, и я гордо вскидываю голову. Мне бы Зиму рядом — было бы намного спокойнее. А так… только его рука, и я уже сама осторожно берусь за нее.

Молодой муж выходит нам навстречу из-за стола, который, как и у моего брата, завален бумагами. Он очень красив. Не так, как второй мой брат Ольвиг или тот Лешак в своем человечьем обличии, но тоже… очень. У него пристальный, но не злой взгляд и улыбка с ямочкой на щеке. Невозможно не улыбнуться в ответ. Рядом слышится резкий вздох Корбата, он сжимает мою руку крепче.

— Я благодарен тебе, Стагмисов, что сразу принял и не заставил ждать. Позволь представить тебе единственную княжну Севера — Студену.

— Твоя жена, — отмечает глава Белого края, склоняя передо мной голову, — великая честь для меня, княжна.

— Владислас… не присылал разъяснения? — медленно выговаривает Стас, зачем-то приобнимая меня за стан.

— О чем ты, Корбат?

— Я предал доверие княжны и наш брак расторгнут. Но, очевидно, у правителя была причина пока замолчать это. Студене угрожает опасность, и я прошу тебя, глава Белого края, дать убежище сестре князя Саура. Я передаю ее в твои руки. Студена, ты согласна?

— Мне бы в горы, — шепчу я.

— Всего три года, — медленно говорит Стас, глядя на этого Стагмисова.

— Три года… всего? — снова улыбается тот и невольно, сквозь слезы — я следом за ним, потому что ямка на его щеке смешная. Рука на моем стане сжимается сильнее.

— Отпусти девочку, ты ее раздавишь, Корбат.

— Позови Ташу, — отвечает ему Стас, — это дело больше к ней, чем к тебе. А мне нужно написать Владисласу — Старца на Севере больше нет, он убит.

— Так-так-так… подожди-ка, — звонит Стагмисов в большой колокольчик и в дверь заглядывает молодой парень.

— Позови сюда госпожу. Скажи — очень нужно.

Потом оборачивается к Стасу и спрашивает:

— Как это случилось? Власть Саура последний год висела на волоске. У нас договор о мире и, наверное, он известил об этом Владисласа. По его приказу я удвоил посты на границе…

— Я заметил…

— В крепости десять ведунов ждут приказа. Северные обозы проверяем так, будто они провозят ядовитых змей… И вдруг ты так просто говоришь, что внутренней войны на Севере уже не будет?

— Я расскажу тебе обо всем и сам напишу в столицу, отправишь гонца.

— А сам когда?

— Когда уверюсь, что княжне здесь хорошо.

Они разговаривают так, будто меня здесь нет. И мне так спокойнее. Вскоре за дверью слышится стук каблучков — неспешный и ровный. Дверь распахивается и внутрь комнаты степенно вплывает миловидная рыжеволосая женщина с огромным животом, который она поддерживает двумя руками.

— Я не знал что ты в тягости, — неловко винится Стас, — мы могли подойти сами.

— Да мне еще седмицы три, — весело отмахивается женщина, — я же не хожу, а летаю. Скоро появится наш четвертый. Рада видеть тебя, Станислас.

— Когда только успели? — шепчет Стас, всматриваясь в улыбчивое лицо женщины. Она рыжая… с такими же темными глазами, как у его наложницы. И зовут ее Таша, это про любовь к ней он рассказывал мне. Я тихо тяну свою руку из его руки и отворачиваюсь. Как же хочется в горы! Или провалиться сквозь них… или умереть.

— Дочь у нас приемная, — разъясняет Юрас, проводя жену к креслу.

— Кто эта милая женщина, Станислас? — улыбается Таша.

— Это та, которой нужен приют на время и которую я не могу доверить больше никому, кроме тебя — княжна Студена. Если захочет, потом сама расскажет о себе.

— Я не захочу, — перебиваю я его, — мне бы в горы, Стас. Мне бы только вернуться в горы, — рвется из меня с отчаянием.

— О-о…, Юрас, я же не позвала няньку, — поднимается вдруг Таша, — с младшими только Зорян. Нужно пойти глянуть, ты не хочешь со мной, Студена? Покажу тебе свой выводок. А мужчины пока поговорят о своем.

— Да… — обреченно отзываюсь я, — я готова. Ты же не уйдешь… просто так? — оглядываюсь на Станисласа.

— Нет. Нет! Что ты? — удивляется он.

— Хорошо тогда…

Мы с этой Ташей выходим. Я иду рядом с ней и понимаю, что не могу плохо относиться к ней из-за любви Стаса. Я понимаю его — даже мне рядом с ней уютно, она улыбается так, будто восходит солнышко, а говорит мягким, теплым голосом. И она не виновата ни в чем, ведь у нее есть ее Юрас. Они очень подходят друг другу, а мы со Стасом — нет. Я мала…, все так же мала для него.

— Тебе нравится наш замок, Студена? — вдруг спрашивает Таша, и я вежливо отвечаю:

— Да, ваш замок прек…

— Не нужно, не лги, — перебивает она меня, — у меня дар чувствовать ложь. Нет ничего страшного в том, если ты скажешь то, что думаешь. Меньше любить свой дом от этого я не стану.

— Мне нравятся деревянные дома, в них тепло и пахнет лесом. Я люблю лес.

— А Стаса? — вопрос звучит неожиданно и странно.

Я теряюсь от него, потом зачем-то признаюсь: — Любила всем сердцем. А он любил тебя. А теперь я уже не могу ни на что надеяться — стала нечиста.

— А ты хотела бы? — спрашивает она. Мы идем по длинным холодным коридорам, гулко стучат по камням наши каблучки. Я не отвечаю на ее вопрос, потому что не знаю — что могла бы сказать? Нужно ли мне быть рядом с ним, выдержу ли его безразличие и нелюбовь? Наверное… нет.

— Как вы живете в этом холоде? Здесь холодно… душе, — ежусь я даже в полушубке.

— Это только в проходах, комнаты обогреваются. А мою душу… есть кому согреть, — улыбается Таша, — давай мы с тобой поговорим про Стаса? Я расскажу всю правду, чтобы ты не терзала свое сердечко. Может, тогда ты сможешь прямо ответить на мой вопрос?

Им выделили покои в замке — каждому свои. И Стас пошел посмотреть, где теперь будет жить девочка. Большое помещение с кроватью и столом для работы с бумагами, комнаткой для одежды и маленькой мыльней не показались ему роскошными. Его дом в столице смотрелся в разы богаче. Но все нужное и даже создающее уют — ковры на каменном полу, затянутые гобеленами стены, зев камина, в котором уютно гудело пламя, узорчатый полог кровати — все это было. Он быстро окинул взглядом помещение, а потом пристально посмотрел на нее, стараясь угадать, что чувствует княжна. И понял, что нет — ей не понравилось, и она не хочет оставаться здесь. Или ей везде сейчас будет плохо? Все тоскует по Соколу?

— Маленькая…, это надежные люди, тебе будет хорошо с ними, — скорое расставание развязало Станисласу язык. Внутри кипело от невысказанных ласковых слов, и смотрел он на нее тоже с нежностью… когда она не видела этого.

— Я уже согласилась, — коротко ответила княжна, — ты можешь уезжать.

— Да… чуть позже, — пробормотал он, неловко отступая за дверь: — Привыкай, устраивайся.

А проходя к своим покоям, в отчаянии ударил кулаком в стену, содрав кожу до крови! И тихо выругался, прислоняясь лбом к холодному камню стен. Он не мог, не смел…

Их позвали отобедать — разделить с хозяевами трапезу. И когда все расселись за столом, он смотрел не на то, как Юрас серьезно, будто со взрослым, говорит со своим старшим сыном Зоряном. Не на то, как он смеется с Ташей, ласково глядя на нее. Не на то, как нянька кормит кашей еще одного маленького парнишку, а крохотная милая девочка, похоже — тот самый приемыш, нехотя ковыряется в своей тарелке, отвлекаясь вниманием на гостью. Семейная трапеза, куда допустили их, признавая своими — дорогого стоило. Но он смотрел на Студену, которая притихла рядом с ним, сложив руки на коленях.

— Поешь, ты же голодная, — прошептал он ей, склоняясь к маленькому ушку, вдыхая ее запах и нечаянно блаженно щурясь при этом.

— Я не голодная, — качнула она головой в ответ, а он как-то вдруг сразу все понял и, сглотнув горечь, напоказ взял одну из двух диковинной формы вилок, покрутил ее в руках и громко вздохнул:

— Отвык от всего этого в горах, всегда ели ложками или с ножа. А ты, Студена?

— И я тоже, — кивнула она.

— Ну, давай тогда привыкать заново.

— У нас в тереме были только двузубые, — рассматривала она свою вилку.

— Я тоже привык к ним за столько лет. Положить тебе овощей, мяса?

Она кивнула, провожая взглядом его руку, потом взглянула в глаза, благодарно улыбнулась…

Не смогу… обреченно думал он, заставляя себя есть и прислушиваться к тому, что говорят за столом. Сердце не выдержит думать о том, что еще ей здесь не знакомо и о чем еще она промолчит. Ей не нравится камень, не знакомы люди… Стас почти со злом взглянул на Ташу, которая была занята своей семьей, сейчас почти совсем не уделяя внимания гостье. Ну и как ее здесь оставлять? Почти передумал, почти решился…

Но назавтра, выйдя из своих покоев, услышал тихий смех Студены. А потом увидел ее и молодого красивого парня, который что-то весело говорил ей и Зоряну. И мальчик и Студена смеялись.

Ну вот… Ну вот. А теперь — закрепить свое решение! А теперь… резать — по живому, с кровью выдирая всякую надежду, чтобы пути назад уже точно не было. Чтобы чуять себя совсем уж… тем самым дерьмом под сапогом северного князя и не сметь посягать! Потому что все правильно… все сейчас верно.

Он прошел на лестницу, что вела в крыло, где жила и работала замковая прислуга. Остановил средних лет женщину, спросил:

— Скажи, милая, ты не знаешь здесь ту, что могла бы согреть мне постель? Я щедро заплачу.

— Господин не держит таких в замке, — покачала головой женщина, — но вот может… я спрошу швею — она вдова и с детьми. Может и согласиться. И смазлива еще.

— Да мне… спроси. Пускай подойдет ближе к ночи. Только держи язык за зубами, — сунул он ей в руку монетку.

— Так что ж я — не понимаю? — обиделась та.

У Юраса при встрече спросил:

— Кто этот… молодой, что допущен в твою семью? Я видел его с Зоряном.

— Проверенный человек, знатного рода и хороший мечник, — хмыкнул тот, — обучает сына рукопашному бою. Зоряну скоро девять.

— А ты сам? — с удивлением взглянул на него Стас.

— Я жалею его, щажу, — повинился Юрас.

— Да, нельзя…

— Что тебя мучит? Все ведь хорошо? Или жаль оставлять этому… молодому, свою девочку? — хмыкнул Юрас.

— Иди ты… к ведьмам. Завтра поутру я уезжаю. Деньги на еду и одежду для княжны пришлю. Может, тогда твоя жена станет внимательнее к гостье, — вызверился на северный манер Стас и ушел в свои покои. Лежал на постели и поражался тому, как все равно ему сейчас на Ташу. И дело не в том, что тягость сделала ее некрасивой — совсем нет. Она еще ярче расцвела и будто вся светилась изнутри. То, с какой лаской она щебетала с младшими детьми, как говорила со своим старшим — как с совсем взрослым… только в уголках глаз таились добрые смешинки. То, как они с мужем смотрели друг на друга, как говорили, чуть понижая голос, будто поверяя тайну или обещая… Он был рад за нее, правда, рад. А еще сильнее был рад тому, что любовь к ней ушла, будто и не было. А может ее и не было? Нет… была. Слишком долго он болел ею. А может, она уже говорила со Студеной, просто он не знает об этом и зря злится на нее?

Поздним вечером к нему в дверь стукнули, и она отворилась, чуть скрипнув.

— Господин? Я — согреть постель.

— Да, — обернулся он и увидел совсем еще не старую женщину — чистенькую и милую, с темными волосами, чуть выбивающимися из-под чепца. Темными… это хорошо.

— Хорошо. Раздевайся, — и отвернулся обратно к окну, с тоской глядя на черно-белое месиво за ним. Что же так паршиво-то? Первая баба за эти полтора года, и тело будто бы откликнулось, а печет что-то внутри… давит, мучит просто до скрежета зубовного.

— Брысь отседа, — прозвучал вдруг за спиной густой бас, и Стас дернулся на этот голос, хватаясь за оружие на боку.

Прислуга уже успела расшнуровать корсаж и снять юбку, оставаясь только в рубашке. И стояла возле кровати, зажимая рот кулаком и вытаращив глаза на то, что колыхалось возле порога — привид мощного здоровенного мужика — с бородой и в воинской справе.

— Конь, — ровно прозвучал голос Стаса, — одевайся обратно, милая, и иди. Вот… возьми, это тебе и твоим детям. Спасибо за доброту, — с облегчением сунул он в руки женщины монеты и подтолкнул ее к выходу. Та дрожала и жалась к нему, не решаясь пройти мимо призрачного воина.

— Брысь, — повторил тот. И женщина, отчаянно вскрикнув, проскочила мимо него в дверь.

— Ты каким боком здесь? Будто же ушел на ту сторону — отпустили тебя? — спросил Стас, присаживаясь на кровать.

— На службе при наследнике. Прости, если помешал, — насмешка в голосе призрачного воина заставила Стаса дернуть плечом.

— Но ты, как будто, и не спешил, а что так? — продолжал насмехаться Конь, — зачем тогда позвал бабу?

— Потому что почти забыл уже — как это, — огрызнулся Корбат.

— А не спешил…?

— Тебе-то что? — поразился Стас его наглости, — что ты лезешь?

— Твоя княжна…

— Она не моя!

— … говорила с Ташей, — продолжил тот, — о том, что не останется здесь и, как только ты уедешь, хочет вернуться в свои горы. Та сказала, что это опасно. И знаешь, что она ответила? Что лучше уж пусть все закончится быстро… все равно не нужна тебе. Что бы оно значило?

— Не ждал от Таши — что она может быть… такой, — растерялся Корбат, — неужели не видит, что девочке нужно утешение?

— Ну… вот и утешай — она сейчас идет сюда.

— Зачем? — ужаснулся Стас.

— Ее спрашивали о тебе прислужницы, любопытствовали — что ты любишь и как? Чтобы она посоветовала вдове, как ублажать тебя.

— Сойти с ума… — простонал мужчина, — а ко мне зачем?

— Спроси сам, — прошелестел привид, тая в воздухе.

Дверь распахнулась. На пороге стояла Студена.

— Ты снова! Опять! — крикнула она, будто умирая от боли.

— Девочка… — потрясенно произнес мужчина, медленно вставая с постели.

— Ты… Ты! — кинулась она к нему и закричала, колотя кулачками по его груди. Он обхватил ее, стараясь держать осторожно и бережно, прислонил к себе, обвел все вокруг потрясенным взглядом, словно не доверяя своим глазам. Обнимал, гладил по спине, прижимал к себе, баюкал, замирая сердцем.

— Что ты, Стуженька? — шептал, — что ты? Ну, не плачь.

— За что ты так со мной? — всхлипнула она, вытирая глаза рукавом: — За что тогда… так?

— Присядем, — вздохнул он, сажая ее к себе на колени и прижимая к груди. Все… думал — теперь не отдам никому, никаким мечникам, никаким этим… молодым. Просто не смогу. Вот только выясню — нужен ли ей? И то… уговорю, упрошу, заставлю поверить в то, что нужен очень сильно.

Рассказывал про договор с князем, про то, что ни в коем разе не хотел для нее небрежения и обиды, что это желание к ней сыграло с ним такую злую шутку, про благие намерения в отношении нее…

— Только я все равно долго не продержался бы — не смог, — улыбнулся он, — после того, как увидел тебя такой… Разве что убежал бы на край света?

Она совсем замерла, прислушиваясь, и он продолжил:

— Не видел никогда и никого прекраснее тебя. И желаннее.

— Почему тогда опять бросаешь? Потому что не чиста уже? — бормотала она ему в грудь.

— Ты дарила мне свою чистоту, а я отказался, так что сам виноват. Нет, не потому. Просто я слишком стар для тебя. Тебе всего семнадцать…

— Уже с половинкой, — оторвала она лицо от его груди и с отчаяньем заглянула в глаза. И все! Он окончательно сдался, он пропал… Но совсем разум не потерял. Поставил на ноги ее, встал сам.

— Пойдем, я провожу тебя.

— Ты, правда, звал к себе вдову? — спросила Студена.

— Звал. Но не смог, не захотел, — и понял вдруг сам, что да — не стал бы. Может, как-нибудь потом, но не сейчас и не здесь — рядом с ней.

— Студена, я пошлю гонца к твоему брату. Попрошу разрешения повторить обряд. Ты напишешь ему пару слов?

— Напишу. А видеть не хочу никогда.

— Не можешь простить за Сокола?

— Не могу.

— Послушай, что я думаю об этом — Стагмисов сказал, что весь этот год власть Саура висела на волоске. Я уже говорил — Старец был очень силен, и его сдерживало только трусливое желание получить всю возможную защиту для себя. Князю в то время нужны были все силы, любая помощь против заклятого врага, а глава тайной службы куда-то пропал, забыв о своем долге. А потом еще и дал в руки врагам оружие против власти — те слухи о вас.

— Моя вина, — опустила голову княжна.

— И твоя тоже, но его — вдесятеро. Ты ведь тоже наказана братом. Жестоко — да, но тут уж… ты всегда знала, кем являешься. Должна помнить и впредь.

— Зачем тогда я тебе — такая?

— А я тебе нужен — такой?

— Нужен, — шепнула Студена.

— Вот и ты мне. Мы все ошибаемся. Каждый хотя бы раз в жизни не просто ошибался, а ошибался страшно. А то и не один раз, — скрипнул он зубами, — простим это друг другу.

— Простим…

— Ты станешь моей женой, княжна Севера?

— Стану. С радостью.

— Ну вот… — остановились они у покоев княжны, — завтра я помчусь в столицу. Нужно быть уверенным в том, что твоему будущему мужу, а значит, и тебе ничего не грозит. А еще есть те ведьмы… помнишь? Но сейчас ничего не бойся — здесь ты в безопасности. Мирных снов, — быстро провел он рукой по плечу княжны и повернулся уходить.

— И… все? — прошептала Студена.

Станислас медленно обернулся, покачал головой.

— Боюсь сорваться. Слишком сильно… то, что я чувствую к тебе. Страшная потребность быть с тобой — во всех отношениях. А еще долгое воздержание. Мужчины тяжело переносят его. Но я дождусь тебя, Студена. Больше никаких вдов — обещаю.

Утром, прощаясь с семейством Стагмисовых, он все же не сдержался и подхватил провожающую его Студену под спину и припал к ее губам, будто выпивая ее и отдавая свою душу взамен. Оторвался, обвел торжествующим взглядом окружающих и угрожающе прохрипел непонятно для кого… может, чтобы знали все эти… молодые: — Моя жена…

Я стояла, пока он не скрылся за крепостными воротами, прижимая ладошку ко рту. Губы горели, а внутри плыла не кровь, а раскаленная лава и от этого было жарко и страшно — страшно расплескать, утратить даже каплю того, что я чувствовала. Ноги отяжелели, будто к ним привязали жернова и отказывались стоять… Щеки горели, как и губы. Я поражалась своему бесстыдству, а еще… хотелось летать. Недовольно заворочалось что-то рядом со мной, заревновало, остудило несмело кожу…

— Не смей, — прошептала я своей Зиме, — вернулась? Ну, раз уж мы с тобой нечисть, как сказал лешак, и, похоже — нераздельны… Кто там или что бы ты ни была, но студить мои чувства больше не смей, а то откажусь. Он мне дороже. Живи рядышком. Мирно…

Подошла к Стагмисовым, что разговаривали, стоя на ступенях, и широко провела рукой, вызывая танец самых прекрасных снежинок, какие только могла придумать.

— Смотрите… как я могу.

— Ох, краса какая! — качала головой Таша, подставляя ладони под мою завею.

— Спасибо тебе за подсказку, — шепнула я, когда мы уже возвращались в замок: — Если бы не ты…

— Да все просто — у меня было так же. Я тогда сама пошла и едва успела выхватить Юраса — тоже срывался незнамо куда. Поневоле пришлось быть смелой, сильной и не такой уж гордой. Вот только, — улыбчиво шепнула она, оглядываясь на Юраса: — Главное в этом деле — не перестараться. Пускай считают нас слабыми, жалеют и на руках носят. А что мы можем и иначе, они уже знают и помнят, а значит, будут остерегаться доводить до такого.