Глава 2

Лена

— Зачем ты пришла? Настоящая причина?

Его палец медленно ползёт вверх, по линии живота, к ребру, не касаясь груди. Это пытка. Божественная, невыносимая пытка. Моё дыхание срывается. Я не знаю, что ответить. Потому, что любое необдуманное слово тут же разрушит эту хрупкую, опасную игру в один миг.

Наши губы так близко, дышу на них, глядя в расширенные зрачки, он тоже меня хочет, отчётливо это понимаю…

— Мы же не разговаривать сюда пришли. И кажется, ты хотел показать мне кровать.

Расстёгиваю его рубашку, медленно, но уверенно, с пониманием, что уже поплыл и назад дороги нет.

Он замирает. Вижу, как в глазах борются непонимание и то самое похотливое безумие, которое я надеялась разжечь.

Непонимание проигрывает. С хриплым стоном он вцепляется в мои волосы сильнее и притянув, целует.

Этот поцелуй уже другой. В нем нет первоначальной яростной атаки. В нем яд, сладкий, медленный, пьянящий. Рука, лежавшая на талии, сковывает моё тело, прижимая к себе так, что через ткань брюк я чувствую жёсткую эрекцию.

С усилием оторвавшись от его губ, стягиваю рубашку, сползаю с него и опускаюсь на ковёр, перед ним на колени.

Его взгляд загорается осознанием и диким предвкушением. Он не двигается, только грудь тяжело вздымается, наблюдая за действом.

— Лена… — на этом так и начавшаяся фраза обрывается, когда мои пальцы находят пряжку ремня.

Я не отвечаю. Медленно расстёгиваю металлическую застёжку, за ней пуговицу на брюках, опускаю молнию. Он помогает мне, сбрасывая брюки и боксёры в один рывок.

Смотрю ему прямо в глаза, удерживая взгляд, пока мои губы медленно, нежно, с мнимой невинностью обхватывают головку. Он вздрагивает, пальцы снова впиваются в мои волосы, но не толкают, а лишь обозначают присутствие.

Комнату наполняет сдавленный стон.

— Бл*дь!!! Жестче, хорошая моя, пожалуйста… — хрипит, словно в трансе.

Рукой сжимаю его основание, губы и язык работают в выверенном, безупречном ритме, внутри спазмами пульсирует собственная похоть, влагой затапливает основательно.

Мужские стоны заполняют периметр, он больше не сдерживается, а я не останавливаюсь. Усиливая темп, довожу его до самого края, звуча так же неистово, чувствую, как напрягается каждая его мышца, рука судорожно сжимает мои волосы. И в последний момент, прежде чем случится то, чего он так явно хочет и так яростно пытается отложить, я отпускаю его.

Откидываюсь назад, на пятки, вытираю тыльной стороной ладони мокрый подбородок. Дышу тяжело, сама на грани, но кайфую от того, что вижу на его лице.

— Мрммр! Жестоко, — низкое, опасное рычание дополняет подёрнутое гримасой неудовлетворённости лицо.

Поднимаюсь, чувствуя, как дрожат ноги.

— Моя очередь получать удовольствие, — выдвигаю категорично.

Поворачиваюсь и иду в спальню. Не успеваю даже дойти до кровати, слышу позади шаги, он обхватывает меня сзади и прижимает к себе. Губы касаются плеча, затем жарко скользят на шею, заставляя вздрагивать.

— Какая же ты красивая, — шепчет в ухо, и его руки скользят вниз по бёдрам. — Как хочешь, скажи?

— Так, чтобы вспоминать эту ночь и жалеть, что мы чужие.

Одним резким, уверенным движением он толкает меня вперёд, мои ладони упираются о комод, чувствую его колено, раздвигающее ноги, чувствую его руку, скользящую между ног. Пальцы входят в меня легко и глубоко.

— Даа! — взрываюсь не то стоном, не то вскриком от остроты ощущений.

У меня больше двух месяцев не было секса, и сейчас я натянутая до предела пружина. Он выписывает внутри пируэты, горячие губы пожирают кожу на спине и шее. Мечусь в нахлынувшей агонии, прикованная сильными руками к крепкому телу. Крики заглушают его низкое мычание сквозь поцелуи.

Языком он проводит по скуле и добираясь до уха, вводит его в ушную раковину. Свободной рукой обхватывает грудь.

— Ммм, — выгибаюсь дугой, упираясь затылком в гранит грудной клетки.

Большим пальцем он нажимает на клитор, и я напрочь теряюсь в этих настойчивых ласках.

— Паша, я больше не могу, — с мольбой шепчу пересохшими губами.

Он вынимает пальцы и прежде, чем я успеваю перевести дух, подхватывает, в два шага оказывается возле кровати, ставит на колени и входит в меня. Не медленно, не нежно. Одним долгим, властным, заполняющим до предела толчком.

Воздух вырывается из моих лёгких в унисон громкому стону.

— Ааа!

— Пизд*ц, Ленка… как хорошо, — его хрип полон той же потерянности, что и моё сердце.

А следом он начинает двигаться. Глубоко, мощно, безжалостно. Держит меня за бедра, задавая ритм, от которого по кровати ползут складки. Разум отключается. Остаётся только тело, помнящее его, и дикая, животная радость от того, что он снова здесь, внутри, что он мой, хотя бы на эту ночь.

* * *

Тишину нарушает только вьюга за окном. Оргазм был феерический. Я лежу на его плече, уставшая, удовлетворённая и уже без эмоций.

— Лена, что ты здесь делаешь? — наконец, подаёт голос Паша.

— Пять минут назад занималась с тобой сексом.

— Ты знаешь, что я не об этом. Что ты делаешь в Новосибирске?

— Наша компания заключила контракт с администрацией. Мы проводим исследование для местного губернатора, я прилетела с двумя сотрудниками.

— Ты знала, что я тоже тут?

— Да, Катя сказала, что поехал наследство продавать.

— Хм, наследство, — ухмыляется он невесело. Никогда не претендовал на это имущество.

Полгода назад у Одинцова умерла мама. От неё осталась квартира в пятиэтажке, его сестра, Катя сказала мне об этом по телефону. Переживала, что его новая пассия решит наложить лапу на эти деньги. А она на них рассчитывает.

— Сколько ты ещё пробудешь в городе? — поворачивает он меня за подбородок к себе.

— Не знаю, дня три-четыре. Здесь только соберём информацию, результатами будем заниматься уже в Москве.

Освобождаюсь от его объятий и встаю с кровати. Иду прямиком в душ, пора уносить отсюда ноги.

Тёплая вода бьёт по коже, смывая его запах, его прикосновения, пот и следы поцелуев.

Что я чувствую? Пустоту.

Секс был незабываемый. Мы столкнулись, как молния с грозовой тучей — с грохотом, с искрами, с ослепительной вспышкой. А теперь — только затишье, звон в ушах и медленно оседающая пыль. И в этой пыли — ничего. Ни смысла, ни обещаний, ни даже упрёков.

Как прежде, больно. Не от одиночества, от понимания, что его жизнь идёт без меня. Что в ней появилась женщина, которая считает его своим, касается его, спит с ним. Женщина, которая не знает, каким он был в прошлом, до ухода со службы, до той стены, которую он возвёл между собой и миром.

Выключаю воду и обмотавшись полотенцем, выхожу. Одинцов уже в халате, курит на кресле в гостиной.

Не смотрю на него, молча подбираю своё платье и одеваюсь.

— Ты уходишь?

Поворачиваюсь, застёгивая молнию.

— Да. Мой номер в другом конце коридора. И завтра я перееду в другой отель, отсюда далеко добираться.

— Лен…

— Не надо, Паш. Ничего не будем выяснять, ладно? Это просто ночь, ничего личного.

Он тушит окурок в пепельнице.

— Игра была увлекательной. Но скажи, зачем?

— Соскучилась.

— А нельзя просто позвонить и сказать об этом?

— Ты неправильно трактуешь. Мне просто нужен был секс, а ты хороший любовник.

Его челюсть сжимается, в голубых глазах трещит лёд.

— Ясно. Переспать со случайным незнакомцем легче, чем признаться бывшему мужу, что ты его хочешь.

— Наверное, так.

— А когда я в ногах у тебя валялся и просил вернуться, ты мне отрезала, что чувств больше нет. Никаких.

— Чувств больше нет, Паша, ты всё правильно услышал. Спокойной ночи.

Выхожу в коридор. Дверь люкса за моей спиной закрывается с тихим, но безжалостным щелчком.

Мои каблуки отстукивают по паркету, раздаваясь эхом в ночной пустоте коридора. Прямо, как у меня на душе.

И из глубины этой душевной пустоты поднимается волна. Не чувств, их, похоже, действительно не осталось. Они сгорели дотла в костре наших ссор и взаимных обид. Поднимается нечто иное, гораздо более страшное — тоска.

Но выпрямившись и держа осанку, я величественно шагаю к своему номеру. Женщина, уверенная в себе. Женщина, которая получила то, что хотела, и уходит, не оглядываясь. Женщина, которая не позволяет себе слабости.

И только прикрыв за собой дверь, в полной, гнетущей тишине небольших апартаментов, я позволяю этой пустоте поглотить себя целиком. Она заполняет всё, от кончиков пальцев до макушки. Глухая, тяжёлая, как свинец. В ней нет даже слез, только осадок. И безмолвие, в котором слышен лишь один вопрос, на который нет ответа:

Что мы с тобой наделали?