Глава 10

Утром мы проснулись практически одновременно.

Матрёна потянулась, как кошка, и что-то даже промурлыкала мне на ухо. После чего подскочила и побежала за водой к ручью, который пробегал метрах в сорока от домика под кронами дубов. Пить эту воду без кипячения я бы не стал, но Матрёна заявила, что эту воду точно можно употреблять в сыром виде. Мол, она из-под корней какого-то там чистого дерева бежит.

Но мне почему-то пришла на ум картинка с писающим в воду ручья оленем из какого-то старого фильма, и я вежливо отказался.

Но пить хотелось. Колодца на полянке не было, следовательно надо было воду как-то вскипятить.

Глиняная посуда никак не подходила для разогрева на открытом огне, а печки у бабки в доме не было. Зайца Матрёна вчера жарила на прутьях над костерком, который она сама и запалила во дворе. В темноте в доме мы уже не стали рыскать по закромам, выискивая кухонный инвентарь. Солью и травками пахучими Матрёна разжилась быстро по запаху, и на этом наше знакомство с ведьмачьей кухней закончилось.

А вот сегодня при свете дня уже можно было и основательней тут поковыряться.

Плита у бабки была. Не газовая или электрическая, а вполне себе магическая. Какой-то плоский валун, который использовался ранее точно, как конфорка, был весь усеян рунами, от которых у меня сперва даже в глазах зарябило. И на нём точно не жарили. Три глиняных горшка, стоявшие рядом, ясно говорили о том, что жар от камушка окутывал их целиком, как в духовке. Потому они и не растрескались все, что температура их нагревала сразу со всех сторон.

С конфоркой я разобрался достаточно быстро. Там был кусок алгоритма, похожий на тот, что стоял на амулете климат-контроля, только с дополнительными фиксированными настройками по уровню температуры и по радиусу сферы над камнем-амулетом. Весьма практичная такая штука, если не умеешь вешать такие модули на сами горшки. Но горшки тут стояли вполне себе обычные и без всяких рунных наворотов.

Я налил воду в один из них и буквально через десять минут вода уже радостно булькала, доведённая до температуры кипения.

Матрёна, выпучив глаза, смотрела за моими манипуляциями и, как хорошая хозяйка, тут же подорвалась заваривать какой-то ароматный отвар из травок, найденных на ведьмовской кухне.

Горшок с мёдом тут стоял с незапамятных времён, но он вроде не портится. Поэтому расковыряли и добавили в отвар.

Эх, хорошо-то как!

…

Вещей Макара в большом сундуке Матрёна нашла не так уж и много. В основном какие-то безразмерные рубахи и портянки. Последние, впрочем, тут были унисекс, так что, забирая их себе, я немного чувствовал себя мародёром.

День сегодня был солнечный, и несмотря на стремление Матрёны поскорее покинуть это место, я решил особо с этим не торопиться. Уж больно всё тут такое вкусное было. И вовсе не в плане еды.

Бабушкин защитный амулет, который я приватизировал при проникновении на территорию, оказался заряжен одним из модулей ментального воздействия, который оказывал подавляющее воздействие на любой биологический объект. То есть, в отличие от амулета-манка, который распугивал животных на определённой звуковой частоте, этот код вызывал дикий страх, и бил по нервным окончаниям, вызывая паническую атаку. Похожий кусок кода Ника обнаружила и в амулете у Волеслава, который она обнесла совершенно хакерским способом.

Причём код был полностью идентичным.

То есть, у Волеслава в руках был инструмент, которым можно было легко оборонить деревню от нашествия, но он почему-то им не воспользовался?

Или у воинов Святополка Окаянного при себе были защитные амулеты от ментального воздействия? Вряд ли они все там обладали способностью выстраивать вокруг себя ментальную чурову сетку?

Скорее всё-таки защитные амулеты. От Горемысла?

— Матрёна! А у воинов Святополка защитные амулеты были?

— Конечно! — удивилась она моему вполне идиотскому вопросу. — А как без них-то?

— А кто им их делает?

— Знамо кто — волхвы да жрецы.

— А христиане среди них есть?

— Может и есть. Кто их там разберёт? Вроде были несколько с крестами на шее. Только там и другие амулеты висят всегда. А что? В кресте том сильная волшба?

Я пожал плечами. Может, и сильная. Может, и не волшба. Встретимся — посмотрим.

— Ой! — Матрёна вдруг отшатнулась от сундука, в котором до этого активно ковырялась, поняв, что со мной это делать безопасно.

— Что там? — я дёрнулся к ней.

— Внизу там… — она показала трясущейся рукой куда-то в глубину деревянного ящика.

Я аккуратно заглянул внутрь, боясь увидеть там какую-нибудь магическую тварь. Но в сундуке вроде ничего не было подозрительного.

— Там замок, — пояснила Матрёна, ткнув ещё раз пальцем куда-то в самый низ.

Я пригляделся и действительно увидел какой-то странный металлический предмет. Это тут замки у них такие?

У сундучка-то получается есть двойное дно? Тайник у старушки тут был? Такое себе место тайное, конечно! Ну какой вор может в сундуке ценные вещи искать? Это как в шкафу под стопкой чистого белья заначку оставлять, в надежде, что вор будет тем ещё идиотом и там точно не найдёт.

Я посмотрел на замочек внимательнее, в надежде обнаружить там какой-то подвох. Вот дотронусь до него без нужной молитвы, а мне руку оторвёт, например.

Отверстия под ключ я не заметил. Или по сетчатке глаза распознавание?

— Ника, подсвети, пожалуйста! — мысленно попросил я свою виртуальную помощницу.

— Ты уверен? — вдруг заявила мне она. — Может, ну его нафиг!

— Это ты мои мысли про оторванную руку прочитала? Не боись, родная! Всё будет норм. Я аккуратненько!

— Да я и не боюсь вовсе! — хмыкнула она. — Просто… Ну, короче просто…

— Спасибо! Очень ценю твоё беспокойство о моём благополучии. А теперь давай к делу!

— Матрёна, ты давай тихонько из дома выйди и на крылечке там посиди, пока я не позову.

Вот до чего приятно с ней дело иметь! Тихо встала и вышла, и никаких лишних вопросов не задала.

Я вытащил из сундука оставшееся тряпки и снова уставился на замочек.

Никаких рун над ним не крутилось. Просто кусок железки, вставленный в какие-то пазы внутри дубовых плашек.

Пассивный контур? Активируется только внешним воздействием?

— На поверхности фиксирую наличие отпечатка большого пальца правой руки, — тихо проговорила в голове Ника. И через пару секунд добавила: — Твой отпечаток.

Ну, чего-то такого я и ждал!

Похоже, это именно то, ради чего я сюда и тащился. Посылочка из прошлого для нашего мальчика! То есть теперь уже для меня!

Я вздохнул, окутал себя комбинированной защитной сеткой, на всякий случай, и мягко приложил большой палец к железяке.

…

Никаких громких спецэффектов за моими действиями не последовало. Ни тебе грома с небес, ни молний с крыши. Просто раздался тихий щелчок, и над моим пальцем появилось знакомое рунное сияние, как это ни странно, окрасившееся через секунду зелёным светом. Спасибо тебе, зелёная стрелочка!

Дубовая плашка откинулась в сторону, и я смог дотянуться до шкатулки, которая лежала в нише под фальшивым дном.

Вытащив её наружу, я с удовлетворением хмыкнул.

Шкатулочка была зачётная. Из какой-то кости вся сделанная.

— Это панцирь черепахи и слоновая кость, — идентифицировала материал Ника. — Но нынешним временам — это артефакт какой-то южной цивилизации. Скорее всего из Индии.

Дорогая вещица! Неужели от папаши осталась?

Я уселся на скамью перед столом, и аккуратно поставил шкатулку на него. Света из оконца вполне хватало, чтобы разглядеть её внимательно со всех сторон. А посмотреть там было на что!

Резьба на поверхности была повсюду. Странные орнаменты переплетались и закручивались в замысловатые узоры, выдавая для глаз совершенно непривычную картинку какой-то чужой геометрии. Рун на ней не было никаких, но я особо не обольщался. Похоже, это как раз и мог быть образец того самого чужого кода, о котором я слышал от Ники.

— Я не могу её прочитать. — Ника как будто вздохнула. — Придётся разбираться тебе самому.

Ну, самому, так самому.

И я просто взял и открыл крышку.

И она просто взяла и открылась.

…

Шкатулка была не очень большой, поэтому я и не ожидал, что в ней окажется много чего. Там был только свиток из плотной серой бумаги и золотой медальон на золотой же цепи.

Аккуратно, держа кончиками пальцев, я развернул свиток и Ника мне тут же начала переводить его содержимое.

…

'Аз есмь Святослав Володимирович, Божиею милостью князь древлянский, от рода Володимирова корня, владеющий городами и погостами, хранитель межевых дорог и старых обычаев. Поставляю слово сие — волю мою последнюю.

Сынам моим, Яну и Илие, отдаю всё, что наживал и что скрывал: и плоды трудов, и память рода, и то, что не может быть взято силой. Пусть всё разделят поровну.

Сокровенное спрятано там, где чужой глаз ничего не различит. Место это не названо ни в летописях, ни в преданиях, но кто умеет слушать — услышит.

Там вода говорит дольше всех, там камень спит, но не забывает шагов, там путь расходится, но ведёт к одному. Хранитель мой стоит на разломе дорог. Не по крови он мне, но по доверию старому. Он различит правду даже тогда, когда в словах её нет. К нему и ступайте сперва.

А теперь — слово, что не для слуха лишнего, но для того, кто продолжит путь:

'Где тень стоит перед светом,

там счёт начинается не с первого.

Помни о втором, даже ежели его нет.

Ищи след, что ступает без шага'.

Кто поймёт — тому лишних указаний не потребуется.

Кто не поймёт — пусть и не тратит силы.

Так говорю и утверждаю собственной рукой, да будет крепко слово моё перед людьми и пред Богом.'

Писано на урочище Берегинина Долина, в завершение зимнего стана, в лето шесть тысяч пятьсот двадцать третье от Сотворения Мира.

При видоках стояще:

волхв Радомир сын Мстиши;

староста путевой Говорило.

А се подписуюсь:

Святослав, князь древлянский из дома Володимира.'

…

Читал я Никин сурдоперевод этого завещания медленно, по строчке. Ника параллельно шептала мне его в голову ровным голосом, без привычных шуток, и от этого текст звучал почти как приговор.

Зашибись начало квеста!

— Ника, такое ощущение, что это завещание писала нейросетка. Причём какая-то слабенькая, из самых первых. Или в РПГ-эшке сценарий для квеста ваял на коленке какой-то студент первого курса левой ногой, при этом находясь в жутком похмелье.

— Есть несколько признаков машинного текста, — медленно произнесла Ника, — но они… неправильные. Не такие, какие бывают у искусственных генераторов. У машин есть закономерности, — спокойно продолжила она. — Даже у высших. Они повторяют структуру, повторяют ритм, копируют собственные шаблоны. Даже когда пытаются скрывать следы, всё равно остаются характерные «стыки»: одинаковые логические ходы, похожие переходы между фразами, одинаковая частотность слов. Пусть и тонкая, но она есть.

— А здесь?

— Здесь совсем другое. Словно кто-то имитировал не машину, а… какое-то эхо.

Я поднял бровь:

— Эхо? Ты сейчас поэтично выражаешься или у тебя реально там датчики зашкалили?

Ника на мгновение замолчала, подбирая формулировку, которая не прозвучала бы слишком абстрактно.

— В тексте есть сбои, не свойственные местному времени. Там присутствуют закономерности, которые не встречаются в известных мне принципах машинной обработки. Ритм фраз иной, слог иной. Он слишком прямолинейный для искусственного интеллекта и слишком ломаный для человеческого писца… но идеально подходит под почерк человека, который не владеет грамотой в совершенстве, у которого нет школьного образования, но который привык диктовать.

— То есть — князь?

— Вероятнее всего. Диктовали так. Неровно, порывами, с вставками, которые писец не всегда понимал. Поэтому структура кажется странной, местами неестественной, словно её собирали кусками. Но это не машинные куски — это следы живого человека, который мыслит не литературно, а образами и приказами.

Я усмехнулся:

— Красиво говоришь. Но «эха» я всё равно не понял.

— Эхо — это след древнего алгоритма. — Голос Ники стал тише, почти задумчивым. — Я нашла в тексте фрагменты, которые повторяются, но не так, как повторяются нейросетевые паттерны. Они повторяются как отзвук. Как будто, когда текст писали, рядом уже существовала схема — руническая, магическая, или какая-то иная — и слова подсвечивались этой схемой. Человеческая рука не могла этого заметить. Но схема осталась внутри текста, как отпечаток.

Это заставило меня оторваться от свитка.

— Подожди. Ты хочешь сказать, что князь писал завещание под диктовку… чего? Другой системы? Другого «кода»?

— Нет. — Ника мягко отрицательно качнула голосом. — Он диктовал сам. Но то, что он закладывал в смысл, — всё это легло поверх каких-то очень старых структур. Их невозможно подделать. Даже мне трудно их различить — они словно пропитали бумагу.

— Пропитали, — повторил я, втягивая воздух, как будто в нём мог улавливаться запах старой магии. — И это для тебя доказательство подлинности?

— Да. Машина не способна имитировать древний контур, который формировался тысячелетиями. Нейросеть может копировать стиль, но не может воспроизвести следы чужих систем, к которым она не имеет доступа. А здесь следы именно такие — чужие. Очень старые. Очень глубокие. И, что самое странное… — Она запнулась.

— Ну?

— Медальон активировался. И он откликается на твою матрицу сознания и на твой биомаркер.

Меня будто кто-то холодной водой окатил.

— На мой?

— Да. Не на имя Илии. Не на род. Не на «кровь». На тебя. На то, что ты есть сейчас. И это самый сильный признак подлинности.

— Почему?

— Потому что подделать реакцию старого протокола на новый тип сознания невозможно. Даже мне. Даже если бы у кого-то был доступ к моему ядру. Этот текст написан тем, кто не знал о тебе ничего… но оставил структуру, которая всё равно распознаёт тебя как часть своей логики.

Я медленно выдохнул.

— Значит, не нейросетка…

— Не нейросетка, — подтвердила Ника. — И не писец-ремесленник. И даже не волхв. Это завещание писали так, будто автор знал: через много лет его слова должен прочесть человек, который не родился в этом мире.

Я смотрел на строки, и они переставали быть кривыми и старомодными. В них действительно было что-то… не механическое, но целенаправленное. Князь писал завещание детям, а обращался именно ко мне?

— Ника, — тихо сказал я. — Мне это не нравится.

— Мне тоже, — призналась она. — Но подлинность текста сомнений не вызывает. И тот, кто его составлял… понимал куда больше, чем должен был понимать князь одиннадцатого века.

Ну, зашибись, да?

…

Допустим, мы что-то не так поняли. Допустим, это просто такая местная форма иносказаний, чтобы запутать большинство искателей сокровищ, которые тут просто кишат за каждым деревом. Допустим, князь действительно оставил наследникам какие-то богатства. И может быть даже не только злато и серебро. И что мне теперь делать? Отказаться от всего этого по причине того, что я вроде как самозванец?

Я перечитал ещё раз.

«…сынам моим, Яну и Илие…»

Я невольно поморщился. Слова будто цеплялись за меня, как репьи, но проскальзывали мимо. Не ко мне они были сказаны. Не мне. Совсем.

Ян, как мне сказала Матрёна, уже мёртв. Илии, того самого, кому это всё писалось, тоже нет. Есть я — чужак, который проснулся в чужой оболочке, примерил на себя чужую кожу и теперь сидит за столом, листает последнюю волю человека, которого никогда в жизни не видел, и слушает, как в его адрес обращаются словами «сын мой».

Неплохой аттракцион, ничего не скажешь.

Отец-не-отец рассуждал о том, что богатство — не только золото, но и какие-то знания. И что двое сыновей должны разделить наследство поровну.

На слове «двое» у меня внутри что-то неприятно кольнуло.

Я опустил свиток на стол, провёл пальцами по шероховатой серой бумаге. Воздух в избе стал вязким, как кисель.

— Ну что, поздравляю, — выдохнул я вполголоса. — Наследничек, мать его…

…