Глава 13

Рынок Большого Рога, не смотря на неподходящий сезон, жил своей неповторимой и бурной жизнью. На прилавках лежало свежее и мороженое мясо, продавались горячие калачи, яйца, немудрящие сладости, замороженные ягоды, бруски мерзлой рыбы и непродовольственные товары. Даже залежавшиеся с осени овощи разбирали охотно — надутые от гордости продавцы свысока поглядывали на соседей по лоткам, как бы невзначай перекладывая свежие корнеплоды выгодной стороной к покупателю. Еще бы, не у каждого в семье найдётся человек с крошкой магического дара, способного зачаровать прилавок от холода.

— Ты, Ритка, не тушуйся и не куксись, нормальная кинза, мне её внук помогал выращивать. И не смотри, что концы чуть жухлые, смерзлась чутка, пока до рынка пёрли.

Я с сомнением оглядела готовые вянуть пучки ароматной травки, поплотнее запахивая полушубок. Кинза нам, безусловно, нужна, но как-то не хочется потом выслушивать от Берты про неумелую покупку. Торговка, чувствуя моё смятение и подспудно не сомневаясь, что до дома в целости я донесу едва ли половину, старалась подсластить:

— Треть цены тебе скину, как хорошему человеку. Ежели быстро домой почешешь, то и не успеет померзнуть. Разве что немного.

— Ладно, тёть Лин, давайте всё.

— Ай молодца! То-то моему внучку приятно будет, что растение его в блюда ваши пойдёт. Талантливый он у меня, одаренный, не иначе прабабкины гены проклюнулись.

— Как выяснили-то, что с даром? — вежливо поддержала я разговор, торопливо пряча зеленые кустики и незаметно окутывая их теплом.

— А камень ему на голову прилетел ниоткуда. Сперва думали, что с крыши какая галька сорвалась, а потом глянь — а осколок-то этот к постреленку нашему пополз, да так резво, будто за нитку его тащат.

Отойдя от овощного прилавка, я оглядела стройные деревянные ряды. К кинзе обязательно найти бруснику, а заодно забежать в бакалею за бурым рисом и специями. Готовка простых блюд отходила на второй план, очень уж нравилось нашей кулинарной фее возвращаться к прежним стандартам графского дома.

Я одобряла повышение качества и изысканности блюд, а сама втайне сыпала голову пеплом за то, что не отучилась на маркетолога — реклама требовалась качественная, так как людям со среднем достатком плевать, кинза в салате или петрушка, а стоимость у них ого-го как отличается. Платить же больше за блюдо только потому, что в нем немного другие специи или иной сорт ингредиентов могут себе позволить исключительно богачи, которые к нам пока что не заглядывали.

Приветствуя знакомых и вежливо улыбаясь незнакомцам, но потенциальным клиентам, я протискивалась к бакалейному ряду навстречу известному всему рынку представителю горного народа.

— Вай, красавица моя хорошая пришла, вы только гляньте повнимательнее! — восхитился от всей души торговец Джах, оглаживая черную, как смоль, бородку. Я была совершенно права, когда предположила, что местные горцы похожи на наших кавказцев. Более того, они, по сути, ими и были, только здесь это преподносилось гордо и без выдумок — горный смелый народ, щедрый к друзьям и беспощадный к врагам. И это только самопрезентация, а какие о них ходили слухи — уши стереть можно.

Не смотря на то, что последние несколько месяцев государства считались врагами, дядя Джах проявлял истинно философскую позицию своим непередаваемым акцентом:

— Смерть — это всегда плохо, особенно когда внезапно. Какая разница, кто умер — гордый орёл или красивый лебедь, да? Всё равно больно. Даже когда молодой баран умирает, тоже больно, хоть и вкусно. Еще одну порцию шашлыка, моя хорошая.

Именно поэтому я не постеснялась сделать ему крупный заказ на бакалейные товары, которые у нас потихоньку подходили к концу. Горец справился с присущей ему быстротой и аккуратностью, снабдив коробку с покупками горстью конфет «для красывой дэвушки».

— Какой аромат, слушай, а? Не кинза — амброзия. Где такую только берешь? Мне для хинкали надо, хороших людей угощать. Вино есть, шоти-пури есть, пеламуши есть, хинкали нету.

— У тёти Лины купила, ей внук выращивает. А что, в город прибывают ценители горной кухни?

— А как же. Война закончится, все по домам разойдутся, ко мне бэбиа приедет, дейда приедет, все приедут, праздновать будем.

— Война закончится? — сердце забилось часто-часто.

— Как иначе? Конечно кончится, обязательно. Сегодня они домой приедут, завтра встретятся поговорят, выпьют чачу, закусят пхали, в баню сходят и снова мир-лад настанет.

— Кто… приедет? — во рту внезапно пересохло.

Отец вернется? Они обо всем договорились и делегацию выпустят из страны?

— Министры наши приедут домой. Не слышала, не? Выпустят их из крепости, вместе со слугами выпустят. Я всегда говорил, щедры мы от природы, милосердны, даже эти шакалы. Разве кто говорил про воевать? Молодые, наверное, попугать вздумали, кровь горная кипит. Ничего, домой вернутся, им деды уши оборвут за такие гнусности.

— Откуда вы знаете?

— Так весь рынок знает! С утра гудит, что улей с горным мёдом. А мне не веришь, у Каси спроси. Касиян!

На восклицание колоритного торговца обернулся лавочник-самогонщик, выставивший свою продукцию на рыночный прилавок. На самом деле, называть его самогонщиком некорректно — мужик гнал качественные настойки на фруктах и травах с небольшим, но увесистым градусом, незаметно дающим в голову. Я не оценила, а вот дед Яким мигом вычислил самого полезного человека на ближайшие три улицы и сходу завел с ним интеллигентное знакомство.

— Что про беду скажешь?

— Да порубать всех врагов в капусту и дело с концом.

— Погоди порубать, — возразил рассудительный горец, — про сегодня говори.

— А что сегодня?

— Да что с ним толковать, он всё утро сахар мерял для своих бутылей, всё прослушал, пьянь. Я так скажу, вернутся наши соколики невредимые во дворец, а оттуда мы усем покажем, где раки зимуют. Я жизнь прожила, мне виднее.

Эту склочную бабку не любил на базаре никто. Совершенно потрясающий талант баб-Мики слышать все разговоры и везде влезать со своим жутко авторитетным мнением стал притчей во языцех города. Я поспешила рассчитаться за покупку с бакалейщиком и убраться подальше от базарной склочницы, не стесняющейся проехаться по больному всех мало-мальски известных людей. Почти успешно.

— Уважь старость, вертихвостка. Бабушка тут надрывается, дурью башку эту на своем горбу прёт, а она расстоялась тут, аки барыня. Держи, чай не переломишься, — сказала она и вручила мне башку. Свиную.

— Баб Мик, а зачем вам голова бедной хрюшки?

— А вот что бы ты у меня спросила да мучилась без ответа, — ехидно ответила старушенция и энергично поковыляла к хлебобулочным изделиям. — Небось скучно тебе за стойкой целыми днями стоять, вот и подумала я, дай башку свинье отчекрыжу, пусть погадает Ритка, для чого оно мне потребно.

— Поняла, не спрашиваю, — ничего себе, килограмм десять-то эта хрюша себе на плечах отрастила, не меньше, а то и все двенадцать. — Мне б домой по-быстрому, у меня кинза вянет.

— Домой, домой. Сначала ко мне, а потом так и быть, к себе воротайся. Нешто я нелюдь какой злобный?

— Вот повянет, нечем будем новое блюдо посыпать, тётя меня потом выпорет, как сидорову козу, — руки болели от непривычного веса, а окружающие люди не спешили расступиться, толкая меня в товарищеском потоке.

— Вот кто нелюдь, а люди про меня бают, что я карга зловредная.

— Да нет, тётя Берта добрая, просто не любит, когда её наказы плохо выполняют.

— Так нешто я о ней толкую? Сидор твой нелюдь, коз порет почем зря. А Берта на вас правильно розог не жалеет, молодежь только орешником по заднице учить и учить.

— Чему меня учить-то? — едва протиснувшись сквозь особенно плотную толпу и умудрившись не упустить тяжеленную голову, которую приходилось держать на вытянутых руках, я исхитрилась и убрала локтем со лба мокрую светлую прядь.

— Например, тому, как на базаре кошель не обронить. Проворонила, ворона?

Какого черта?! Старый потертый кошелек, еще минуту назад крепко привязанный к поясу и убранный в потайной карман полушубка, бесследно исчез!

— Проворонила, — довольно резюмировала бабка, счастливым взглядом окидывая людской поток. — Кто ж через толпу с весом ходит? За кошель держаться все время надобно, ни на минуту из рук не выпускать.

— Да вы же сами…

— Ага, ага, сама. Так… Вот я сейчас и… — узловатая клюка взметнулась вверх и с силой рухнула на мимо проходящего бомжа. — Попался, козлик!

Я ошалела глядела на ликующую бабку, переводя взгляд с нее на растянувшегося у наших ног дурно пахнущего мужчину. Уй, мама…

* * *

— То есть вы утверждаете, что это и есть воришка, срезающий кошельки у горожан?

Немолодой и явно уставший городовой откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел умным взглядом. Почему-то на меня.

— Честное слово, я не…

— А как же! — возрадовалась бабка. — Он и есть, паскудыш. Каждый день честных людев обкрадывает, последние гроши забирает. Ну да я его давно вычислила, а тут на горяченьком хоба — и выловила вам преступную элементалю.

Мы с городовым переглянулись. Я чувствовала себя мышкой, непонятно как затесавшейся в чужой мешок с крупой. То, что меня использовали как приманку, отошло на за задний план, а вот суровая уверенность стража порядка, отдававшая неприятностями, заставила меня еще больше притихнуть.

— Не хочу вас расстраивать, миссис сыщица, но у вас нет никаких доказательств, что он виновен.

— Как же нет?! Да вы его потрясите, у него ж девкин кошель остался!

— Нет. Мы обыскали, но никакого кошеля у пострадавшего и в помине не наблюдается.

Бабка озадачено примолкла. Я же бессильно опустила голову на ладонь. Ну конечно, вор же не идиот, чтобы весь день таскаться с украденным, да и одному гораздо сложнее проворачивать свои темные делишки. То ли дело иметь напарника, которому легко можно сбросить кошелек и на случай задержания честно поднять руки — не видел, не знаю, ничего у меня нет.

— Вот оно что, ага… — баба Мика задумчиво покрутила клюкой. — Значица, безвинного я по темечку огрела?

— Выходит, что так, — развел руками городовой. — Это вам еще повезло, что мужик отказался от всех претензий из уважения к вашему возрасту, Микардия. Но впредь не вздумайте никого задерживать таким… примитивным способом. Лучше лично придите и о всех своих подозрениях доложите, а мы уж разберемся.

— Разберемся, разберемся, соколик.

Улица встретила нас снегопадом, не слишком характерным для Тиона. Крупные снежные хлопья густо сыпали с неба, будто кто-то высыпал мешок перьев на тихий и молчаливый город. Не знаю, сколько мы пробыли в отделении городской стражи, но легкие сумерки вынудили меня слегка приуныть. Домочадцы наверняка успели меня потерять, пора возвращаться.

— Выходит, ошиблись мы с тобой, а, красавица?

— Баб Мик, я вообще не…

— И я так не думаю, — удовлетворенно заключила старая авантюристка. — Сообщник у него имеется, во как.

— Ясно, что сообщник, только где ж его искать. Да и мне оно, чесслово, никуда не уперлось, — в сердцах ответила я. Хорошо, что у бабушки не деменция, соображает неплохо, только непонятно, чего ей спокойно не сидится.

— А зачем его искать? Там он, в кабинете и остался.

— Городовой? Вы серьезно думаете, что его покрывает городовой? — я не верила своим ушам.

— А как же. Хорошо им, прощелыгам. Один на базаре мошну срезает, второй его отпускает. Ничего, выведем мы мерзавчиков на чистую воду!

Ясно. В следующий раз нам пришьют нападение на сотрудника правоохранительных органов. Была графиней, стану уголовницей, терять больше нечего.

— Вы как хотите, баб Мик, а меня дома ждут, — пора прекращать этот театр абсурда. — Я пойду.

— Иди, иди, голубушка. Завтра аккурат к полудню на базар подойдешь, а сейчас идти могёшь.

— Миссис Микардия, да поймите же вы! Я не собираюсь ловить никаких преступников, тем более покушаться на здоровье городового, это же сумасшествие! У меня завтра полноценный рабочий день и никуда я отлучаться не собираюсь, тем более в обед.

— Я и тебе сейчас клюкой вдоль хребтины перетяну, — пристально глядя мне в глаза сказала бабка.

— За что?!

— Мисс, — с достоинством бросила она, удаляясь к своему дому.

* * *

— Куда запропастилась? — ворчание Берты было по-домашнему уютным, но от того не менее тревожным.

— Стражники замели, — домашние тапочки, лично мною связанные, я просто обожала.

Довольно непросто понимать, что с хлопком входной двери ты попадаешь не к себе домой, а в ресторан. Иногда даже сожаление проскальзывает, особенно в такую-то зиму, когда на улице мгновенно отсыреваешь и мерзнешь. Кажется, что стоит преодолеть несколько ступенек крыльца, как окажешь в своей уютной, теплой и безопасной крепости, а тебя встречают столы и стойка. Зато это помогает воспринимать ресторан, как часть дома. По-настоящему, не по документам.

— За что это?

— Да там такая ситуация…

— У нас тоже тут ситуация, — хмыкнул Яким. — Ситуевина, я б даже сказал.

— Что произошло?

— А ты к себе в спальню-то поднимись, да взгляни.

Подстегиваемая нехорошим предчувствием, я в три прыжка преодолела лестницу и толкнула ближайшую дверь, из-за которой доносился невнятный шум.

Картина маслом — две девицы орут и хлещут друг друга расписными платками одной рукой, а в другой руке каждая зажала по рукаву мужской рубашки, отчаянно перетягивая на себя владельца одежды. Грустный владелец, выполняя роль каната, не пытался сопротивляться, а лишь с надеждой взирал на дверь сквозь мелькание тканевых орудий боя.

— Стоять! Какого клята тут происходит?!

— Явилась, не запылилась эта курица деревенская! — отчаянно выкрикнула Мира сквозь злые слезы, поближе притягивая к себе оглушенного Ясеня. Её соперница, не уступая добычу, попыталась ухватить противницу за косы, но промазала.

— А ну-ка руки разжали, обе.

— А ты еще кто такая? Чего раскомандовалась?!

— Быстро. Отпустили. Его. Это ты мне, красавица, скажи, кто такая и чего забыла в моей спальне?

— Эля я! — утерла платком красное от злости и испарины лицо сердитая девчонка.

Очень знакомая девчонка.