Глава 31

— Не вздумай реветь.

— Я не реву.

— А чего глаза на мокром месте?

— В окно ветром надуло, слезятся.

В разбитое окно наемного экипажа и правда невыносимо дуло. Пьяный извозчик содрал с нас двадцать фионов за ночной маршрут «столица — Большой Рог», но развел руками — другого дилижанса нетути, только этот, таборный и колченогий. Выбирать не приходилось, поэтому пообещав в ответ содрать шкуру двадцать раз с незадачливого кучера, если он, каналья, завезет нас не туда, мы спешно прыгнули внутрь и начали дуэтом молиться.

Часа нам хватило на принятие решения. Не знаю, куда его потратил Ясень, а я разбирала пакеты из ателье, которых в "моей" спальне оказалась масса. Как сказал слуга, доставили для баронессы во время нашего отсутствия и даже велели ему разобрать, приняв за графскую прислугу. Я сменила платье на менее примечательное и более теплое, обнаружила шиншилловую шубку, сапожки на небольшом каблучке и даже вместительный дамский саквояж. Можно подумать, меня ненавязчиво выпроваживают, если бы не строгое внушение сидеть дома. А так скорее всего компенсация, чтобы не рвалась на волю под прикрытием отсутствия гардероба. Поразительная самоуверенность. Приказать почти незнакомой женщине оставаться в своем доме и рассчитывать, что она послушается.

Сбежать из резиденции советника оказалось не сложно. Не сложно для нескладного, но ловкого подростка в удобной одежде, а я тысячу раз прокляла свою незадачливую участь приключателя по другим мирам, пока взламывала замок за замком, выбираясь из особняка служебными помещениями.

— Три навесных замка против двух ригельных и Гретта вырывается вперед! Какой удар по дужке, какой нокаут в скважину! Гроза запорных элементов, королева открытых дверей, богиня расплавленного металла! Поддержим аплодисментами нашу чемпионку, друзья, потому что если она не выиграет этот бой, то выиграет тур в темницу его высокородия Напыщенного Болвана.

— И никакой он не болван, — ворчала я, открывая последнюю дверь. Если только чуть-чуть.

— Финишная прямая, дамы и господа, осталось последнее испытание. Высокое, кованое и с острыми пиками, — продолжал изгаляться подросток, пытаясь отвлечь меня от соблазнительного падения в пучину мрачных фантазий.

— Через забор меня сам понесешь.

— После той кучи сладкого, что ты съела? Тебя не поднимет даже грузовой носорог, не то что один я. Эй, ну куда ты лезешь? Подожди! Перестань! Да не дергай ты меня за уши, оторвутся, нечем будет тебя слушать. Хотя бы на спину, зачем на шею?! У-у-у, упитанная барышня, вам бы бедрами арбузы колоть, а не на моей шее прохлаждаться.

— Как кстати у меня твоя голова сейчас под рукой, а не арбуз, правда? Давай, Чингачгук Большой Змей, покоряй железные пики Анд, неси свою белолицую скво в родной вигвам.

— Только до дороги, дальше сама потопаешь. Ох, грехи мои тяжкие, и не ехалось мне на север в рабском обозе, обратно захотелось, как дураку последнему.

— Не стенай, подневольная лошадь, тебе стоит жить, и работать стоит.

— Как думаешь, если я уроню тебя на обочину, в эту мерзлую пыль, мне за это медаль дадут? — мрачно спросил он, подкидывая меня на плечах. Дурацкое платье мешало поездке, балансировать на своем помощнике было сложно, поэтому я от души влепила ему подзатыльник.

— Я старая больная женщина, у меня артроз и облысение коленок. Так что не вздумай. И вообще, побольше уважения к той, кто может выклевать тебе мозг напрямую через темечко.

К чести моего помощника, он стойко перенес меня через забор, умудрившись ни разу не зацепиться моим пышным подолом за кованые выступы, протащил по небольшим льдистым участкам, покрывшим землю с приходом темноты и даже аккуратно снял меня на подходе к главной площади, где сияли фонари и грелось об фляжки с высокоградусным содержимым ночное дореволюционное такси. Там-то мы и нашли подпитого героя, взявшего заказ в провинцию известного ему графства.

Нам повезло. Наверное, Коул, когда перечислял варианты моего побега, и не предполагал, что благородная леди может уйти не через парадный вход, да еще и ночью, в мороз. Для меня, конечно, эти минус семь морозом не считались, но Ясень зябко кутался в мундир, который ему оставили после лечения, и периодически грел руки дыханием, пока я не выровняла температуру внутри дилижанса. Нц, южане.

— Когда бабушка была жива, я часто ездила к ней в Норильск и даже как-то целый год проучилась в местной школе, пока родители восстанавливали сгоревшие документы и искали новое жилье, — ответила я на попытку укутать меня в мундир, пока мы пересекали площадь. Говорить о возможности согреть себя даром почему-то не хотелось.

— Что такое Норильск?

— Город на севере моей родины. В тот год там была необыкновенно теплая зима и один мальчишка, который таскал мне конфеты из родительского буфета, сказал, что это я принесла им тепло.

— Конфеты? А почему не цветы?

— Потому что найти цветы в минус двадцать пять было сложно.

— Я думаю, ты врешь, — чуть помолчав ответил он. — Не бывает такого холода. А конфеты он тебе таскал потому, что иначе ты бы сожрала его.

— Конечно, я же всегда ем непочтительных мальчишек, как Баба Яга. Садись на лопату, полезай в печь.

— Б-р-р-р, меня до сих пор пугает эта ваша сказка. Зачем детям заикание и энурез от рассказов про бабушку-людоедушку там, где с бабушками проходила половина детства?

— Ой, брось, никто её не боялся. Ты еще не видел наши современные игрушки, от них вообще волосы дыбом.

— Хотел бы я побывать в вашем мире, — мечтательно ответил он.

— Чук сказал, что это невозможно. Ну и правильно, ты бы все равно там окочурился.

И чтобы не травмировать тонкий теплообмен слуги, я слегка добивала «огонька» в карету. На выезде из столицы нас шуганула местная таможня, требуя досмотреть экипаж и ответить на пару вопросов, но несколько фионов и благожелательный тон сделали свое дело. Зачем отрываться от сладкого ночного отдыха ради каких-то мелких аристократов, покидающих столицу потому, что у них не осталось денег продолжать отпуск? Даже вам, почтенный сударь-стражник, не можем дать больше, вы уж войдите в положение.

Деревья мелькали в темноте на приличной скорости, а я пыталась унять пульс, подскакивающий при каждой тревожной мысли. А вдруг преступники прибыли в город, когда мы оттуда уехали, и нашли наш дом? А вдруг они прибыли раньше и искали его все это время? Нас теперь не так-то легко обнаружить, горожане сменили темы сплетен и досужих разговоров на более актуальные, а после новости о пропаже графини и вовсе стали более сознательными. Теперь на наводящие вопросы от незнакомцев могут отправить пасти гусей, а то и вовсе знакомым из городских патрулей нажалуются.

Конечно, могут поостеречься соваться туда, где каждый день обедает стража, но всё же, всё же…

— Не реви, говорю, слезами горю не поможешь. К утру дома будем, на месте и разберемся. В конце концов, — сухой щелчок затвора, — в эту игру можно играть вдвоем.

— Откуда у тебя оружие? — мои глаза округлились, как плошки. В руках Ясеня мелькал револьвер, похожий на вооружение наших лакеев, но более усовершенствованный и солидный.

— Его высокородие так беспечно оставляет вполне работающие модели в качестве украшения библиотеки, что я не удержался. Ну, явно же для меня положили.

— Ты украл у него револьвер? — умирающим голосом спросила я. Мало того, что все замки расхреначили, так еще и игрушку сперли. Какие молодцы.

— Позаимствовал в обмен на артефакт иллюзий, который он украл у меня.

— Разве он не разбился?

— Не-е-е, это фальш-кольцо лопнуло. Попробуй подремать немного, тут скамьи широкие. Потому что если дома все в порядке, то через несколько часов нас ожидает полный рабочий день. Будешь разгадывать загадки клиентских претензий и расследовать тайны пропавших столовых приборов. И никаких тебе высоких приключений, госпожа, одна рутина и скучная реальность.

— Поскорей бы, — вздохнула я, скинув обувь и забравшись с ногами на сидение. Новое платье было поразительно мягким и комфортным, не смотря на приличную пышность и непомерную дороговизну, а симпатичная шубка отлично служила подушкой.

— Рита, ты же понимаешь, что даже если… даже если что-то пойдет не по плану, тебе нужно будет всё бросить и спасаться самой?

— Что ты такое говоришь, деревце? Одна я дальше ворот не убегу, как порядочная кисейная барышня. Пусть в моем мире у меня не было титула и возможности бездельничать в своей комнате, но и сбегать в неизвестность там, где толком не знаешь основных законов и принципов мироустройства, тоже не приходилось.

— Хватит мне морскую воду в уши лить, не убежит она. Не вздумай возвращаться за нами, поняла?

— Ясень!

— Послушай. Нет, не упрямься, послушай. Мы понятия не имеем, почему некий гад решил тебя прикончить с особой жестокостью и наше счастье, если его фантазия ограничится убийством. Еще большее счастье, если он не сунется к тебе сам. Но если вдруг эта тварь, раз за разом претерпевая неудачу, решит наведаться к тебе лично — беги. Бросай всё и беги так далеко, как только сможешь.

— Ясень…

— Тебе хватит ума понять, что ты ничего не сможешь ему противопоставить.

— Я знаю! Я знаю, что у меня нет супер-оружия или супер-способностей, что любой среднестатистический маг от меня и мокрого места не оставит, знаю, что не обладаю тайными знаниями или навыками, но я просто физически не смогу вас бросить.

Губы тряслись от желания разреветься, но я упрямо и открыто глядела в глаза друга. Кого он предлагает мне бросить? Беременную девочку? Больных слуг? Незнамо где находящегося отца? Или его самого — того, кто пожертвовал своей жизнью, чтобы защитить меня?

— Клят с тобой, дурная девчонка, — в изнеможении закрыл глаза он и откинулся головой на спинку сидения. — Тогда пообещай, что ни при каких обстоятельствах не пойдешь сама гасить гада, даже если в голову морская струя ударит.

— Ну, это пожалуйста, это сколько угодно, — облегченно выдохнула я, смыкая очи. Все-таки у меня нет придурковатого самомнения, присущего подросткам, и наивной уверенности в собственном бессмертии.

Утро пощекотало нос солнечными лучами, проникло в разбитое окно свежим воздухом, пронеслось морозным ветерком по озябшим плечам и спряталось инеем в волосах моего слуги.

Первым делом я потрогала его лоб, «включила печку», достала заботливо припасенные булочки и разбудила спящего красавца, который даже во сне умудрялся выбивать чечетку зубами.

— Через полчаса въедем в город. Обязательно выпьешь отвар синьки по возвращении и никаких отговорок о ценности лекарств, не бедствуем.

— Ладно, мамочка, не нуди, — сонно улыбнулся он сначала булочке, а потом мне.

Миновав городские ворота, лошади бодро трусили вплоть до самой Весенней улицы, где лавочники еще не спешили открывать ставни арендованных закутков по раннему времени. Однако спустя пару минут экипаж пошел тяжело, урывками, под громкое негодование возницы и щелканье кнута.

— Куда претесь, старые клячи? — звереющий от холода кучер страшно бранился на ковыляющих старушек, и мне не в чем было его упрекнуть. — Мои-то лошади полны жизни, а по вам сухие березы панихиду плачут! Н-но, разойдись!

— Тебе не кажется, что народу как-то многовато для утра? — я задумчиво приоткрыла тюлевую занавеску, не спасающую от ледяного сквозняка. Людской ручеек энергично стекался к центру города, мешая не только нашему дилижансу, но и простым всадникам, водовозам и купцам. Те кривились, понукали лошадей и грязно переругивались с толпой, нацеленной не иначе, как на базарную площадь.

— Случилось что-то? Праздников никаких пока не намечается, вроде. Может, трагедия какая или мэрия решила заявление сделать?

На сердце стало тревожно. Через пару поворотов к дому транспорт начал двигаться с черепашьей скоростью, а после и вовсе встал, не в силах проехать сквозь плотный, но хаотичный поток горожан.

— И по лицам-то не поймешь, что стряслось! Кто-то хмурится, а вон те две кумушки улыбаются. Даже не послушаешь, — поморщился слуга.

— Вылазьте, ваши благородия, дальше людей распихивать мне не резон, еще затопчу кого-нибудь, — постучался в маленькое переговорное окошко возница.

— И в самом деле, прогуляемся мы по морозцу, мил человек. Да освятит Мир твой дом своим благословлением.

— И вам не хворать, — пробурчал он, прикладываясь к фляжке с самогонкой. Надеюсь, сможет развернуться и уехать, не встряв на несколько часов.

Личину никому неизвестной баронессы снимать не стала, так меньше пихались и только удивленно косились на мою премиленькую шубку, явно стоящую, как две местные зарплаты. Ну или как то пальто, которое издалека призрачно махало мне рукавами с витрины ателье.

Пока шли до дома, удалось подслушать пару разговоров.

— Ох, а рыдала-то как, будто святая!

— И не говори, за пузо свое держалась, будто не грех во чреве, а новый король, да упаси нас Мир от святотатства. Пряталась за чужие спины, а мы и ни сном, ни духом о том, что у нас под боком деется!

Я невольно ускорила шаг, подстегиваемая дурным предчувствием. Дабы не потеряться в толпе, меня подхватили под локоток и уверенно повели сквозь столпотворение. Оставалось лишь покрепче вцепиться в руку подростка, который умудрился изрядно превзойти меня в росте, и не срываться на бег.

— За грехи наши тяжкие такое наказание досталось, не иначе. Наказал нас боже блудницей, что падением своим оскверняет святую Аморскую землю, несчастье приносит. Давно уже святые отцы глаголят, что окромя женского благочестия и нет больше надежды, а оно вона как! За грехом всегда расплата следует и мы платим! Так что избавиться от неё надо!

— Твоя правда, сосед. Приветили мы змею в доме нашем, на землице родимой, наплевали на законы божьи, вот нас Мир и оставил без головы, без защиты!

— Ничего, Карим, справимся мы с этой бедой. С божьей ли помощью, своими ли силами, а все одно справимся!

Черт, чем ближе к дому, тем гуще людской поток. Что успело произойти, пока нас не было? Меня толкнули, закружили, притерли и если бы не крепкие объятия помощника, возможно, затоптали бы насмерть. Встревоженные, злые и глумливые лица вокруг не добавляли спокойствия, а потому сердце начало биться чаще, как бы предупреждая о новой беде. И не подвело.

Вплотную к нашему забору стояла растерянная Берта и утирала крупные слезы, катящиеся по уставшему лицу. Белый, но изрядно мятый чепчик косо сидел на небрежно заплетенных волосах, а грязный фартук был наспех подвернут швами наружу, и именно с этой картины предчувствие взвыло дурной сиреной. Плачущая повариха — беда, неопрятная — невиданная доселе катастрофа.

Люди с явным любопытством и каким-то алчным интересом косились на кухарку, но вопросов задавать не смели, обтекая распахнутую калитку. Мы еле протиснулись в приоткрывшийся просвет между телесами каких-то дородных, но не слишком богатых купчих.

— Что? — задала вопрос я, едва добравшись до калитки. Дыхание сбилось, горло зажгло от жажды и холодного воздуха, но я отмахнулась от себя.

— Забрали, Греттушка, — еле слышно прошептала повариха, обессиленно привалившись к опорному столбику, будто разом лишившись сил вместе со словами.

— Кого?

— Миру. Она до бакалеи пошла с утреца, нам знакомец твой горный обещал приправы особые передать, для рыбы уж больно хороши. Вот она и вызвалась сбегать, покуда к обеду готовить не начали. Тока за калитку, как налетели, скрутили, тащить начали. Мужики-то наши увидали, да пока выскакивали, её уже уволочь успели, — глотая слезы тараторила она, беря себя в руки.

— Кто налетел? Бандиты? Враги?

— Соседи. Марта да муж её, и еще двое, которые вверх по улице живут. А снаружи народу уже тьма была, к нам, видно, шли. Все кричали, что грешницу надо каяться заставить, через то им снисхождение божье придет, графиню да графа вернет.

— Что за чушь? Где остальные?

— Чушь, не чушь, а прознали они откуда-то о положении её. О положении и о незамужности, а сие грех и грязь по законам святым. Остальные за ней побежали, да не нашли, видно.

— Ясно. Оставайся здесь, мы вернем её.

Влиться обратно в реку горожан было тяжело, но мы активно работали локтями, не стесняясь отвешивать незаметные пинки особо распаленным персонажам. Выкрики о грешнице и покаянии достигли апогея ближе к храму, когда протиснуться сквозь толпу было практически нереально, а подступиться к паперти и вовсе невозможно.

— Епитимию суровую наложить да в монастырь сослать!

— Вот дурень, ты что ль будешь барыши свои за неё в монастырь платить? Пусть избавляется от приплода да в рабочий дом идет, паршивая овца!

— Жалко такую кроху, хоть и грешна, а всё равно пигалица ещё, пожить не успевшая. Ладно ли это, братья и сестры? Мир к снисхождению призывает, к покаянию, а уж каково наказание для отступницы, пусть святой отец решает.

— И за что горе нам такое, а? Из-за одной дурехи пузатой целая земля главы лишилась. Вот прознал бог, что приютили мы безродную распутеху, осерчал и отнял у нас нашу благодетельницу невинную, госпожу графинюшку!

Уворачиваться от моральных плевков было нелегко, особенно когда близ стоящие люди начали узнавать Ясеня и связывать его с Мирой. Люди активно зашептались и вокруг нас образовался небольшой свободный кружок, позволяющий вздохнуть полной грудью и оглядеться.

— Что здесь происходит? — выпрямилась я, повелительными нотками приказывая объясниться черни перед барыней, отряхнув примятый, но богатый подол платья.

— Суд людской да божий, благородная леди, — торжественно возвестила одна из знакомых рыночных баб под одобрительный гул окружающих. — Узнали мы, что в приличном заведении гнездо греха свилось, оттого и возмущены, собрались здесь для дела правого.

— Что за гнездо? Какой грех?

— К приличным людям девка прибилась, мелкая да скромная на первый взгляд. Все по углам шкерилась и на кухне таилась, посуду намывала. И того не сказывала, что падшая она, да не просто осквернила себя до брака, а еще и приплод нагуляла.

— Откуда узнали?

— Добрые люди сказывали, глаза нам открыли. Мы все молились, чтобы вернулись графья наши живыми и невредимыми, но не слышал нас бог. А как он услышит, коли такой грех великий под боком? Потому и решили мы своими силами грешницу к ответу призвать и избавить нашу землю от проклятия клятового.

— Как избавить? — волосы на затылке зашевелились от ужаса.

— Да сожгут мерзавку, и дело с концом.