глава 11. Меня больше нет

9 лет назад Наконец-то! Едва различимый треск за окном, я чуть не уронила чашку с кофейной гущей – отрабатывала образ провидицы, сидя перед зеркалом. На верёвочке болталась записка: “только что уехала”. Сказать, что я беспокоилась, пока шла по коридору – не сказать ничего, я счесала руки до крови. Меня крыло. То я припускала почти бегом, через секунду, уже еле волокла ноги, понимая: зря, очень зря я это делаю. Сама не верю, что из этого получится всякое-чего, но и не попытаться не могу. Это моя последняя попытка. От возбуждения внутри мысли скакали из одного в другое – бешеный водоворот. Но я должна. Перед началом новой жизни я должна одним махом решить, и, правда, попробовать всё. Дверь не поддавалась. Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы понять – не толкать её нужно, а дёргать на себя. Дурилка. Получилось слишком громко. Я вошла без стука, сразу увидела его – Влад лежал на кровати, одетый, даже в обуви, смотрел в свой мазфон, а рядом, на тумбочке, стоял стакан со светлой жидкостью. При виде меня он не отложил мазфон, но полусел, отхлебнул. – Что? Слова застряли в горле. – Или говори что надо, или проваливай. Сариша, соберись! У тебя только один шанс! Как часто ты видела его ещё не пьяным и без гавёной подстилки! – Я… – я заблеяла. Сама слышала, как со стороны, свои потуги произнести то, что так долго репетировала и поражалась. Схватилась за собственное запястье, снова впилась в него ногтями, помогло. – Хотела поговорить. – Быстро. Мне некогда. Что надо? В конце-концов, я уже всё решила и сейчас ничего не теряю. Что ещё он может мне сделать? Унизить? Он ничего не знает об унижении. Он никогда не был нежеланной невесткой в своей семье. – Я хотела попросить, точнее, предложить… Пока я мялась, стакан уже окончательно перекочевал в его руку. Он аккуратно наклонял его то в один бок, то в другой. – Грёбаная дура! Да скажешь ты уже? Или проваливай! – Давайте попробуем сначала! – выпалила, когда поняла, что он поднимается, и ему ничего не стоит, кроме, всякого-чего выкинуть меня за дверь. – Дайте мне шанс! Я стану Вам хорошей женой, я обещаю! Он замер, задумался и вернулся в положение полулёжа. Одну руку закинул за голову, другой продолжал поигрывать стаканом. Несмотря на то, что он расслабился, враждебности во взгляде прибавилось. Стоять на одном месте стало неловко, я перемяла ногами. – Хорошей, говоришь… Раздевайся и становись на четвереньки. Чего? Не смогла выдавить ни звука. Сильно закусила губу, попробуй сказать хоть слово – зареву. – Оглохла, Ворона? – он допил из бокала, потряс надо ртом, запрокинув голову, – не только тупая уродка, так ещё и глухая. Хотя… уже не такая и уродка. А если не смотреть в лицо, можно и забыть, что ты чернушное отребье, – он посмотрел на пустой стакан, откинулся на спинку. – Время: тик-так, тик-так… – нужно просто развернуться и уйти. Уходи… тело не слушается. – Или стала в позу, или пошла на хрен! Как только смогла, дала дёру прямо с места, впечаталась в дверь – плевать! К себе, в спальню, где я смогу остаться одна, где смогу дышать! Решено! Теперь мне нечего терять. Императорского гнева я не боюсь – что может быть страшнее обезглавленных родичей и разрушенного мегаполиса? Отыграется на Стефане? Она похоронила сына, из трёхсотлетнего дворца переехала в деревянный сруб, сменила брендовый костюм на дешёвое хлопковое платье. Она меня поймёт, а если не поймёт, Анка ей растолкует. Бабули прекрасно уравновешивают друг друга. Что ж… "Входите тесными вратами, потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими". Мария листала очередной глянцевый журнал, когда я открыла дверь её гавёной спальни. С ноги. Никаких фигур речи. – Предлагаю сделку, – лопнула пузырь жвачки. У неё дёрнулась щека. Кто бы мог подумать, что человек с жевательной резинкой во рту окажется самым действенным оружием против терхи Совиной! – Выйди и зайди как следует! – свекровь схлопнула журнал, который оказался каталогом одежды. – Некогда. Она сидела в изящном, белоснежном с кремовой обивкой кресле, такому место в кукольном домике. Рядом – кофейный столик с зеркальной поверхностью. Я развалилась в соседнем кресле так, как мог бы развалиться косарь в тени своего стога на Ворон. – У меня появилась мыслишка покинуть ваш чудесный дом, – надула ещё один пузырь. – Надолго? – та встрепенулась. Надеется на отпуск? – Навсегда. – Но… это невозможно. Тебя… – Будут искать, – под громкое причмокивание сочной жвачки слова выходят лениво. Я накрутила на палец жёсткий локон. На всём Экмаоне сейчас захочешь найти девицу быдловатей – не найдёшь. – И найдут, если я уйду сама. А когда вернут, охрану усилят, и больше возможности не будет. Но если ты, – ткнула в Марию палец, она дёрнулась. Полагаю, от “ты”, – мне поможешь, искать будут долго. Моё дело сделать так, чтобы не нашли. – Его Величество… – Наша сделка останется в секрете. Никто не узнает, кто мне помог. Она стала думать. А я – нервничать. До того, как вошла, я верила, что момент идеальный: каждый вечер она клюёт тетрарху мозг, чтобы он отлучил меня от стола, потому что её бедная психика не выдерживает моих великохлевных манер. От проходного двора и моих клиенток она занемогла, ввиду нервов. Дмитра капает на меня ежедневно ей же. Не упоминая мелочёвки всякого-чего, я ей кость в горле. – Я уйду навсегда. Не будет больше моих клиенток, не будет меня. Останется ваша прекрасная семья в вашем великолепии. – Хорошо, – я мечтала об этом ответе. Сердце затрепыхалось в предвкушении свободной жизни, но вместе с тем сделалось грустно. Такое давящее несчастье оттого, что всё, что мешает ей от меня избавиться – гнев императора. – Я помогу. Нужно будет дождаться подходящего случая, чтобы отключить видеонаблюдение и отвлечь прислугу. У меня одно условие. Я смогу тебя найти, когда блажь Его Величества пройдёт и он позволит моему сыну развестись с тобой. – Замётано, мамуля. Оставлю тебе номер. Запишешь меня невестушкой! – хлоп пузырь. – Стой, – я замерла, повисла на локтях поднимаясь. – Ты поклянёшься на тотеме. Что придёшь, когда я позову, чтобы развестись. Плохо, очень плохо. Кроме того, что, откажись я дать ему развод, когда он попросит, я потеряю часть своей души, она может выдёргивать меня по три раза за час, просто так, пока у неё мой заклад на клятву. – Идёт, мамуля. Открывай свой сундучок, доставай болванку. Но обговорим, что в случае неудачи, если меня вернут, клятва аннулируется. Она демонстративно вздохнула: – Разумеется! Я терха! – ага, а ещё мать моего мужа, и вы оба меня на дух не перевариваете. – Будь готова в любую минуту, но так, чтобы ни одна горничная не увидела ни намёка на дорожную сумку. И… ты же понимаешь, что вздумай ты покинуть Сову, стоит мазбусу разрезать воздушное пространство тетры, мой муж сразу это почувствует. Он вернёт тебя в тот же час. – Жду-не дождусь, когда услышу зов тотема, чтобы расписаться на документах о разводе! Дверью шлёпнула от души. Быстрей бы ужин, а то за всяким-чего, за этими переживаниями, жрать хочется невыносимо! Сборище проходило, как всегда, прелестно. Даже немногим прелестней обычного: свекровь была задумчива, шалава расстроена, оттого жалила чуть меньше обычного, муженька, который был бы уже в дрова – тоже нет, уверена, догоняется в компании поинтереснее, и вожак этого зоопарка прогулял семейный ужин. Расстраивало одно – фрукты, которые в этом доме никому были не нужны, когда я здесь появилась, теперь всегда стояли возле Дмитры. Сучка гавёная подвинула к себе блюдо, где было с центнер, не меньше, вкусноты. Но сегодня я набила живот так, что даже переругиваться с ней было лениво. Пусть пара веточек винограда в меня бы и влезла… чтоб она подавилась. Собственно, она и подавилась. Как только вечер перестал быть томным, и в холле послышались крики, ругань, и… блеяние. Очень похожее на козлиное, но хорьковское. Славные родственницы покидали свои приборы – бросились грудью закрывать мальчика. Даже неинтересно. Я потянулась над столом, поменяла местами салат с фруктовой тарелкой. Опять нажрался, что там весёлого? Картина не меняется. Определённо не стоит того, чтобы бороться с сытой ленью. Стала ощипывать виноградную гроздь, когда услышала голос тетрарха – вот это уже может быть забавно. Виноград прихватила с собой. – Никчёмный ублюдок! – я никогда не слышала, чтобы тетрарх так орал. Он так орал, что я не рискнула показываться, осталась у входа. Не то чтобы страшно… хотя нет, страшно. Заплюёт же. – Ты не должен так говорить! Он наш сын! Мальчик просто запутался! – голос свекрови. – Запутался? Запутался, долбанная идиотка? Он никчёмный прохиндей, который ни на что не способен! Только и может, что проматывать деньги и улыбаться на фотографиях! И это всё ты! – Пожалуйста, ему плохо. Нужно позвонить доктору! – Нужно! Для меня. И сразу в жандармерию, потому что когда он очнётся – задушу гадёныша собственными руками…. – Сариша, – я дёрнулась – рядом стоял Драгош. – Тихо, – прижала палец к губам. – Он мог пострадать! – Мог! Лучше бы он пострадал, лучше бы он сдох во младенчестве, раз ни на что не способен. Идиотка! Ты понимаешь, что произошло? Если бы я не успел, если бы не охрана, следящая за камерой в его мазурике! Он врезался в жилой дом! Одиннадцатый этаж! Мне чудом удалось успеть до приезда жандармов! Патруль приехал первее гвардии, дура! – Но ничего не могло случиться, он был с наследником! Свёкр задышал так громко, что я здесь услышала. Явно успокаивается. Хм. Надо как-нибудь попробовать. – Ничего, говоришь? – Его Величество не позволил бы этому просочиться, он бы замял, его гвардия… – Гвардия прилетела после полицейских, овца! Если бы составили протокол, если бы я не успел отвалить тем людям такую сумму… Мне теперь неделю минимум вычищать последствия! Проверять окружающие дома, искать свидетелей! Удостовериться, что никто не успел заснять на мазфон, как будущий император и будущий глава его службы безопасности, оба невменяемые, врезаются на мазурике в жилой дом! Я задолбался подчищать дерьмо за твоим засранцем! – Вспомни себя в молодости, мальчики перебрали… – Перебрали? Долбанная идиотка! Открой глаза! Наш сын – конченый алкаш! Он и часа не бывает трезвым! Ты! Раз ты так его защищаешь, то сумма, которую я сегодня отдал этой семье, вычту из твоих расходов. Переживёшь без новых тряпок! – Всё что угодно, только разреши позвонить доктору! – Да на нём ни царапины! Посмотри! – Он едва дышит! – Он в говно! Ему плевать! На меня, на тебя, на тетру, на тех людей, в чьей гостиной сегодня припарковался его мазурик! Даже убей он сегодня этих бедолаг, ему было бы плевать! – Тебе тоже на них плевать! – Мне не плевать на репутацию! На то, что недоумки уже говорят, что у тетрархов слишком много власти и денег. И что тетрархи больше не нужны – в мире почти нет магии! – Никто не осмелится… – Не осмелится. Пока я жив. Но когда щенок впитает силу тетры, никто не станет с ним считаться! – открылась входная дверь, топот, разговоры, – кто посмел? – Я… – голос шалавы, – он может умереть, это я написала доктору. Они бегали, суетились, пока я обнимала плачущего Драгоша. Вот по кому я буду скучать. Это наши последние объятия. Я искренне молю, чтобы больше мы никогда не встретились. А дальше – поймать почти невменяемую Марию. – Сейчас! – я трясла её за плечи. Она с видимым трудом сглотнула горлом. – Пожалуйста, оставь меня… – Я уйду сейчас! Пока слуги в холле, а часть охраны на Аисте, у императора. Она медленно покачала головой, своим мыслям: – Мой мальчик… бедный мой мальчик… он сегодня мог умереть… Что мне оставалось делать, кроме как влепить ей пощёчину? Не сильно и не больно, но, кажется, сам факт моего к ней прикосновения заставил её очухаться. – Я ухожу сейчас. Если вы мне помогаете – я оставляю отпечаток души в тотеме. Нет – ухожу сама, просто… Теперь она соображала быстро: – Вещи собраны? "Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои". – Хрен с ними, с вещами. Другой возможности не будет! – Ты права. Я в пункт охраны, выключу камеры. Беги к заднему выходу, к роще. Я… я попрошу Мислава, он отвезёт тебя, ему можно верить, он мне слишком обязан… – даже так? О такой помощи я и не мечтала. – Он и будет крайним, когда тебя хватятся. Охренеть. Удивительная мразь. Что я буду делать? Куда идти? Где спать и что есть? У меня не было ни секунды, чтобы думать это всякое-чего. “Не заботьтесь и не говорите: что нам есть? или что пить? Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всём этом. Ищите царства Божия и правды Его, и это всё приложится вам”. Что угодно лучше этого белого дома. Хоть бы всё получилось! Хоть бы не соврала, не передумала! Только вылететь за пределы поместья, дальше разберусь по ходу. Потому что здесь что угодно, только не царство Господа. К тому моменту, как мазурик славировал к неприметной калитке, я извелась настолько, что почувствовала такую благодарность к свекрови… никому в жизни я не была так признательна. И никто в моей жизни так незаслуженно не получал от меня таких чувств. Мислав торопливо вышел из мазмобиля, кутаясь от ночного холода в ворот куртки, быстро прошёл к пассажирскому сиденью, открыл дверь Марии. Мне так хотелось сжать ладонь терхи, отблагодарить её за всё. Только это никому не нужно. Мне – в первую очередь. Не зря я столько отыгрывала отмороженную дрянь. Приняла деревянную болванку, проговорила клятву, Мария, положив свою руку рядом с моей, подтвердила то, что я явлюсь, как только она призовёт меня. – Для того чтобы развестись с Владом Совиным. – Для того чтобы развестись с Владом Совиным, – повизгивая, на высокой ноте вторила мне свекровь. Тотем засветился синим и погас – вероятно, принял мою силу терхи. Я рванула к мазмобилю и замерла, глядя на сиденье. – Я собрала тебе еды. Не смотри так на меня! Мне не нужно, чтобы император упрекнул меня, если ты умрёшь от голода. Перекусите. Миславу оставь, ему до утра летать. Калитка закрылась за ней, а я, неожиданно для себя, хихикнула, чувствуя такую весёлость! – Садись, – Мислав нервно взъерошил волосы и пошёл к водительскому месту. Он не стал сразу набирать высоту, как, я видела, всегда отлетал от дома Влад или Дмитра. Несколько минут Мислав летел на уровне крон многочисленных деревьев пригорода – наземных трасс здесь нет. Как и людей, чьи мазурики не умеют летать. Только когда я перестала видеть поместье, мы взлетели и заняли воздушную трассу. Где-то через час мы пролетали город, саму Сову с умопомрачительными высотками, от взгляда на них кружилась голова. – Посмотри воды. Не положили? Я нырнула в пакет, кроме воды, там лежала палка колбасы, хлеб, и… драгоценности. Охапка из браслетов, цепей и ожерелий. Драгоценные камни огромных размеров, без намёка на скромность. У меня задрожали руки. Вынула бутылку, с громким хрустом смяла бумагу пакета, чтобы, не приведи Господь, не увидел Мислав. – Куда мы летим? – спросила, когда он попил. – На другой конец Совы. Отсидимся, а под утро я отвезу тебя, куда скажешь. – Почему не сразу? – Терха Совина приказала, чтобы ночью с тобой ничего не случилось. Резонно, но, мне очень не хочется сидеть с Миславом наедине в мазурике всю ночь. У меня нет повода его бояться… наверное, но пока он рядом, я всё ещё несвободна. В любой момент он может развернуться и закончится моя свобода. Дождалась, пока он напьётся, и сунула бутылку в пакет. – Поешь, – только мотнула головой. Какая я молодец, что за ужином набила живот до отказа. – Терха Совина приказала мне, чтобы ты поела. – Я не хочу. – Мне не хочется тебя заставлять, но у меня приказ. Не надо непослушания. Звучит, прямо как: не иди супротив воли Господа. Я закатила глаза. Есть, на самом деле, не хотелось. – Я не буду есть. Могу тебе сделать бутерброд. Маленький нож тоже был в пакете, но за кучей драгоценностей я его не сразу заметила. Мислав согласился. Господь всемогущий. Как они туда попали? Могла ли женщина, которая отказывалась даже купить мне джинсы, отдать мне свои украшения? – Надеюсь, госпожа Дмитра туда не плюнула, – он нервно улыбнулся, принимая хлеб с колбасой. – Дмитра? – Она терхе вынесла пакет, когда та садилась в мазмобиль. Надо же, Димитра сама собирала мне еду? Мария сказала ей, что это для меня? Или воспользовалась хитрым обходным манёвром, чтобы её отвлечь? А для кого она могла её послать собрать еду? Для охраны? Стала бы Дмитра, собирать еду охране? Вообще нет, но они привезли ей её зверька-Хорька. Может, она тоже знает, что такое благодарность и всякое-чего? Под нами простиралась Сова во всём блеске своего мегаполиса. Высотки, мимо которых мы пролетали, в некоторых горел свет, и я бестолково пыталась заглянуть в светящиеся окна. Какова она? Жизнь людей, которые покупают квартиры на тридцатых этажах? Они молоды и красивы, летают на собственных мазуриках, у них интересные работы и красивые интерьеры. Счастливая жизнь. Скоро и я буду жить так же. Только избавлюсь от Мислава, который… странно дышит! Поражённая, я вскрикнула и дёрнулась к нему. Глаза навыкате и такие жадные, рваные вдохи, как будто в мазурике кончился воздух, как бы он ни дышал. – Что? Что с вами? Он медленно помотал головой, продолжая заглатывать воздух. Бросил руль, разрывая на себе ворот – мазурик резко полетел с высоты. Я схватилась за руль и закричала. Этого недостаточно. Мы стали падать, немногочисленные мазмобили на нижних ярусах трассы уворачиваются, громко сигналя. Господи, но что я могу? – Мислав! Что с вами? Скажите, что мне делать?… Я кричу, что есть сил. Словно громкий голос может разбудить его. Кричу в ухо, в лицо, в рот. Он ничего не видит, открытыми глазами смотрит сквозь стекло на то, как приближается наша смерть. Ничего не слышит, ничего не чувствует – руки дёргаются, в попытке оторваться от коленей. Не выходит. Он дышит, но всё слабее. – Что мне делать? Господи? Как не разбиться? – я взяла его руку в свою, – помогите мне, куда нажать, что сделать? Он больше не дышал. А я шестой раз в жизни в салоне мазмобиля. Сейчас, несколько секунд – воздух закончится и для меня. Золотое пшеничное поле на Вороне – море. Ветер колышет волны из колосьев. Золотое солнце греет их, лелеет – подрастайте. На поле мужчина – взрослый, созревший. Ему хорошо на этом поле одному, он видит, слышит, понимает его красоту… Последний, о ком я хочу сейчас думать, так это Хорёк. Свет фар, крик из рупора, я не сразу очнулась, поняла, куда смотреть: – Терха Воронова, остановите мазмобиль, – едва разобрала. – Как? Я не могу! Не умею! – кричу, сквозь закрытое стекло. – Не делайте глупостей, не усугубляйте своё положение. Вы обвиняетесь в краже и убийстве… Я ещё раз посмотрела на надёжно мёртвого Мислава. – Остановите мазмобиль… Господи, помилуй! Господи, помилуй! Я обвиняюсь в убийстве… в краже… в убийстве… – Остановите мазмобиль, иначе вас будут судить и за причинение… Меня будут судить, Господи… Почему они так светят на меня, зачем летят так близко? Окружили… – Под рулём, справа находится кнопка… Можно дослушать. Нужно просто перестать всякое-чего, прекратить, чтобы кровь не шумела в ушах так громко, и я смогу их услышать. Измождённая, попыталась сконцентрироваться. – Вы разобьётесь, терха… Господи помилуй, Господи помилуй… сжала крестик, что было сил. Так тому и быть. Я не смогу. Я не хочу никакого суда. Никакого суда не будет. Полезла в карман, сжала другой рукой своё зеркальце: вот и всё, папа. Нет тебя, не осталось твоего сына, скоро не будет и дочери. Не представляю, что такое смерть. Как может быть, что меня не будет, но этот мир будет существовать? Что люди будут идти на соседней улице, даже не подозревая, что Я. Я! Лежу мёртвая, в салоне мазмобиля и меня больше нет. Зачем? Зачем жить им, если нет меня? Для кого? Если не для того, чтобы каждый день я видела их горящие окна и летающие мобили… этого не может быть. Не может всё закончится вот так! В одном шаге от свободы, от жизни! Не-е-е-е-е-е-ет! – завопила и чуть не оглохла, не то от своего крика, не то от бума часов. Живот, пищевод – всё свело, просясь наружу, пока меня что-то скручивало, одновременно, изнутри и снаружи, чего я никогда не испытывала. Плевать! Главное, не смерть! Жить где угодно и как угодно, но продолжать дышать. Сумасшедший бег свихнувшихся стрелок ржавых часов – я вижу планеты, на одну из них меня утаскивает – Сова! – ночь! – всё ближе и ближе я вижу мазурик, рвущий в ночном небе – Бомс! – я на заднем сиденье. А на переднем – тоже, – я, протягиваю Миславу бутылку с водой. – Нет! – закричала я, а та, другая я, уронила бутылку. У меня не было ни секунды взвешивать всякое-чего. – Чего? – Это я! – Ты? Я? Мислав замер, как и всё время вокруг нас. – Я, и ты! А-а-а-а, Святой Господи, замолчи и слушай! Не знаю, сколько прошло времени, но я перенеслась к тебе из будущего. Только что я пережила это, эту минуту. Не давай ему пить, – мы со мной синхронно посмотрели на бутылку, как из неё, лежащей на полу, вытекает отравленная вода. – И есть не давай, не вздумай! И сама не жри это дерьмо! Там отрава! Мислав мёртв, а я в падающем мазурике, налетели жандармы и орут мне, что это я его убила, и украшения спёрла, – та я сжала свёрток, – эти самые. Нас подставили. – Дмитра? – Или Мария. – Или обе. Ты… ты теперь можешь ходить в прошлое? Как дедушка? – Я не знаю. Со мной это впервые. И… скорее всего, я сейчас умру. Бомс! Через водоворот головокружения и тошноты меня вернуло назад. Я живу! Я жива! Вот это я метнулась в прошлое! Но что-то изменилось, что-то было не так! Ладонь, вполне себе живого Мислава лежала на моей коленке, поглаживала её. Что за хрень? Он сам, продолжал вести мазурик, но как-то весь наклонился ко мне, вальяжно развалился в водительском кресле. Что происходит? За окном ночь. Я почувствовала, как из носа у меня потекло, и сильно втянула, приложила ладонь, отняла – насморк. Откуда? – Что-то не так? – Мислав потянулся ещё ближе, сильнее сжимая мою ногу. Всё не так! АААА! Хотелось орать! Успокойся, Сариша! – Насморк. Убери руку, пожалуйста. Хватка ослабла, но руку он не убрал. – В чём дело? Мы же договорились? – О чём? – Издеваешься? – вот теперь он отдёрнул руку. – Нет, – борюсь с этим повисшим в салоне напряжением – Миславу, очевидно, не особо понравилась моя реакция. – Мне нехорошо: насморк, и меня… знобит. Пожалуйста, – я заёрзала, останови мобиль. – Терха велела… – Плевать! Меня сейчас вырвет! – Потерпи! Вот же! Гавёный непробиваемый козёл! Я начала во всю силу изображать рвотные позывы, хватала ртом воздух, скручивалась… – Вот чёрт! Ты серьёзно? – Мислав больше не предпринимал попыток меня касаться. – Потерпи, мы сейчас… – он вгляделся в навигатор на панели, – мы над трущобами. Здесь и днём не слишком безопасно, ночью вообще лучше не попадать… Трущобы? – то, что надо! Я громко потянула носом и снова скрючилась, зажимая рот руками. – Дай пакет! – Да нет у меня пакета! Откуда? Вот чёрт! Он начал резко скидывать высоту, а когда остановился: – Мне нужен туалет! – шлёпнула я дверью и побежала. Больше я не останавливалась. Свёрток с драгоценностями я оставила в мазурике – легче было бежать. Бежала долго, очень долго. Столько, сколько позволяло тело. Задыхалась, обжигалась воздухом, но как только чувствовала, что ноги перестали трястись, пускалась снова. Я бежала, избегая больших наземных трасс и открытых площадей. Несколько раз мне казалось, что в небе собираются патрульные мобили – тогда я бежала ещё быстрее, поражаясь только одному – как я всё ещё могу бежать? Я бежала почти до утра. Уже занимался рассвет, когда я увидела сарай – крест, сбитый из досок на двери – единственное, что говорило о том, что это Господний дом. Ну вот я и прибежала. Долго же мы не виделись. Я сама не поняла, как уснула прямо на крыльце. А когда проснулась и увидела перед собой старого священника – смуглого, его лицо было исчернено сухими морщинами, полностью седого, с жёсткими, курчавыми волосами – не поверила своим глазам. – Вы… с Ворона? Он кивнул, а я разрыдалась, прижимая к губам старческую ладонь священника, вдыхая этот запах мыла и ладана. Наши дни Что делать? Куда бежать? А выйдет ли убежать? Надолго? Там, в этом гавёном будущем, жандармерия ведёт следствие, и они сумели выйти на меня. И обвиняют в том, чего я не совершала. "Остерегайтесь же людей: они будут отдавать вас в судилища и в синагогах своих будут бить вас". В Экмаоне огромное множество всяких-разных тетр. Я плохо знаю географию, но есть шанс затеряться, при условии, что я беспрепятственно покину Сову. Это мне обеспечит Хорёк. Но если я обнесу консорциум – он тоже будет меня искать. Пройдёт всё по плану – я не дам ему шанса найти, а если нет? Служба безопасности императора – в ведении Совиных. Вся гвардия будет в его распоряжении – папочка не откажет. К ним присоединяем полицию, и получаем… гавёно получаем, честно говоря. Личная заинтересованность Совиных, право на месть от всех родственников убитых – вся верхушка Совы станет меня искать. Или… попытаться оправдаться? Господь Всемогущий, как? Как я смогу? Или… спрятаться на самом видном месте? Никто не соотнесёт терху Совину-Воронову с нищей гадалкой. Но как долго я буду играть эту роль? Если план удастся, то наша сделка с Хорьком закончится, я навещу его хранилище, и в ту же ночь покину Сову с его благословения, а вот утром его встретит сюрприз в виде пустых сейфов. Бежать бессмысленно. Но если Влад узнает, что там гавёная мокруха, что подозрение может пасть на кого-то из Совиных… В отчаянии я принялась собираться. Ещё полчаса и миллион мыслей назад я хотела отменить сегодняшнюю встречу – просто не открыть зеркало, теперь же приходится собираться со скоростью секундной стрелки. Бегом! Как назло: в очередной раз отключили воду. Пришлось бегать с вёдрами к старой водоколонке, чтобы вымыться в почти ледяной воде. Я уже заканчивала брить вторую ногу над тазиком, когда назойливая мысль таки просочилась в голову: А что, если перенестись к той себе, до первого ограбления? Что, если их не будет вообще? Во-первых, огромный вопрос, не сдохну ли я от голода. А если и не сдохну – не сделаю для Ворона ничего, из того, что уже смогла за эти годы, на их деньги. “Не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело одежды” – слишком неубедительно. Во-вторых, такая колоссальная работа по подрыву Совинской репутации пойдёт коту под хвост. В-третьих, какая будет ответка? В первый раз, когда я изменила собственное будущее, я ничего не поняла. Но за несколько раз выявилась закономерность: я никогда не возвращалась в те же исходные. Когда я не дала Миславу отравленную воду, время сгенерировало другой вариант моего будущего, наиболее вероятный по его извращённому сценарию. В него я и вернулась. И за это время что-то произошло между нами. Не нужно быть особенной мастерицей, чтобы догадаться: он мне всякое-чего напредлагал, и я на это согласилась. Не надо врать, что не такая. Ради того, чтобы выжить, ты, Сариша, согласилась бы не только на это, но и на многое ещё всякое-чего. Сколько раз ты подсматривала за теми двумя и представляла себя на месте этой потаскухи? Тем более, Мислав всегда тебе нравился. Просто тогда я растерялась. Но вот в следующий раз я уже была готова к этому. Только вместо насморка я схлопотала больной зуб, который ещё и прогнил до каналов – пришлось удалять. Тогда я возвращалась на несколько месяцев назад. Итог: чем больше временной отрезок, который я меняю, тем тяжелее гавёные последствия для моего организма. Тем меньше вероятность, что я вернусь в те же обстоятельства. Четыре года мы с ребятами обносим эти хаты. Теперь я понимаю, почему мой дед почти не принимал частные заказы. В прошлое он возвращался только по указке предыдущего императора. И, Стефана говорила, что после каждого заказа, на Вороне появлялся новый небоскрёб. Дед продавал себя задорого. Он умер, когда папа был младенцем. Организм держался только на силе тетрарха, пока её некому было передать. Чем больше я меняю прошлое, тем больше собственных сил и здоровья я оставляю. То ли дело любой другой человек – в его завтра и вчера я всегда наблюдатель. У меня никогда не получается вмешаться, только в свою жизнь. А вот дедушка мог. Папа ничего уже не мог, то ли дело дед! А чего ты хочешь Сариша? Ты правда хочешь повернуть время вспять и прожить эти четыре года в норе? Не испытать этого счастья от переправленных на Ворон контрабандой товаров и техники? Не предвкушать, не ждать больше всякого-чего? У меня нет зеркал. Пусть страх я затолкала подальше, окружать себя чужими дверьми – глупость редкостная. Я и так знаю, что со мной всё хорошо. Я и так знаю, что я хороша. Без лишних артефактов чужой магии. Я оправляла на себе бельё, чтобы сидело идеально, и вспоминала. Вспоминала себя в большом белом доме. Вспоминала свои мысли о том, что лучше бы мне и вовсе не рождаться на свет. О том, что ещё не поздно всё исправить – нож в сердце, никто и не вспомнит. Только тогда у меня даже на это не хватало храбрости. Я натягивала алые чулки, в цвет комплекту и заставляла себя вспоминать всё унижение от Дмитры и Марии. Холодное, равнодушное попустительство мужчин – Совиных. Когда я вспоминала о том, как подсматривала за Дмитрой и Владом, когда они не удосуживались дойти до спальни – меня уже трясло в горячей ярости и ненависти. Гавёные слёзы текли, но я вспоминала. Я физическим усилием заставляла себя вытаскивать наружу каждое слово, каждый презрительный взгляд. Я вспоминала тот едкий вкус каждого испытанного мной унижения. Только когда увидела капли на капроне чулок, поняла, что плачу. Это хорошо. Слёзы – значит, мне больно. Слёзы – значит, я не простила. Слёзы – значит, что я не сдохну, пока он не ответит за каждую. На коленях, Хорёк, будешь ползать, пока твой консорциум будет рушиться на твою голову. И ты будешь знать, что это сделала уродка, никчёмное отродье. Боишься, Сариша Воронова? Страх – это слабость. Что делают Вороновы со слабостями? – они избавляются от них, чтобы не мешали идти вперёд. Зеркало на тумбочке завибрировало. Я сняла с него платок. Свечение, и в полумрак комнаты шагнул мужчина. Кто из нас это сделал – не разберёшь. Губы сами столкнулись в жёстком поцелуе. – Пойдём? – Пойдём, Влад.