глава 20. Быть всегда наготове

– Откуда это? – Сознательный подданный империи принёс запись со своего мазурика. Мы, так его за ногу, поржали над малахольным, район-то не наш. А лошне откуда знать? Он днями в офисе, вот на обеде и занёс в ближайший участок. А тут стажёр… – Это тот, прыщавый? – Ты это брось! – комиссар саданул кулаком по столу. —Слышь? Ты ему спасибо должна сказать! Что он вздумал свою самоделку на этом видео проверять! Ты как там оказалась? Ты! Да на кой оно тебе надо было? – он оглядел меня с головы до ног, убеждаясь, что на мне нет всякого-чего добра, что грабители вынесли с этих хат. – Молчишь? Молчишь, так его за ногу! Мокруху кто там устроил? – Глухарёв разошёлся не на шутку. – Кто трупы оставлял, я тебя спрашиваю? Плечи повесила, в глаза не смотришь… Он порывисто расстегнул верхние пуговки рубашки, принялся расхаживать по кабинету. – Мы никого не убивали! Крали – мы, но не убивали! – А ты кому это докажешь, дура малолетняя? Кто тебя спрашивать будет? Не это, так что-то ещё скоро нароют. Они роют, Сашка! Я попробовал по своим каналам пробить, дело на особом контроле! Обрывки, сплетни, ограниченный круг следователей носом роют… дура! – Что я могу? Я не понимаю! – Да ничего ты не можешь! Следаки те злющие, кто-то из верхушки им систематически перекрывает кислород: пропадают улики, свидетели отказываются говорить. Ты думаешь, кто-то будет разбираться? Как только они выйдут на тебя, ты пойдёшь в расход! У меня сейчас мозг взорвётся! – Бежать, Сашка. Улететь в дыру, или, наоборот, в шумный мегаполис и затеряться там, как на Сове. Сидеть тише воды, ниже травы, чтобы интерпол и близко не подумал! “Когда же будут гнать вас в одном городе, бегите в другой. Ибо истинно говорю вам: не успеете отойти от городов сих, как придёт сын Человеческий” – а ко мне никто не придёт. И никакой сын меня не спасёт. – Как только я покину Сову, тетрарх узнает, и вернёт гавёный мазурик в несколько минут. – Дать бы тебе! Ремня! Так его за ногу! Всыпать по самые уши! Я даже спрашивать не буду, как ты… – он замолчал ненадолго, стал говорить всё медленнее: – с ними… завязалась… если только… ты не… да быть того не может! Что чувствует человек, когда сбрасывает с себя груз страха длиной в одиннадцать лет? Он чувствует, как пружина, сковывающая его все эти годы, расслабляется и слетает. – Так это ж ещё лучше! – Глухарёв развеселился, – иди к мужу на поклон, попроси защиты… не знаю, как там работают ваши женские штучки… приласкай его, если надо… Сашка! – прикрикнул, будто я спорю, – ну не мне тебя учить! Совёнок только что слюной не захлебнулся, то и дураку понятно. Он и сможет тебя и спрятать, и отбить. А если… погоди-погоди… он не знает? Я помотала головой. – То есть, твой муж, который тебя нанял, отыграть его жену, на самом деле твой муж, но не знает об этом? Твою ж за ногу… Он сел. – А ты не можешь взять это дело? – Тебя чем там приложило, дурында? Его ведёт следственный комитет Экмаона. Кто мне его даст? Жандарму? Хоть и начальнику участка. Я откашлялась, сама не веря во всякое-чего, что сейчас скажу. – А если ты раскроешь эти дела? Я про убийства? Проведёшь своё расследование? Мы вместе. Я помогу, расскажу, но одна я… я просто не понимаю как. – Сашка-Сашка, – он покачал головой. – Там такие силы замешаны, такие люди… да что там люди! Там не обошлось без тетрарха, точно тебе говорю! Меня раздавят как муху, вздумай я влезть! Иди к Совёнку, принарядись там, борща навари, да и расскажи ему, что ни при чём. – Не могу. – Да почему? Да потому что Совёнок твой в какой-то секте, что истребляет всех неверующих! И вряд ли их интересуют чепушилы-обыватели. А в хатах, где положили буржуев, нет ни одной иконы, ни намёка на крестик или хоть молитву на бумажке в сейфах. И стояли там его охранки! Кому удобнее всего зайти после нас, всё отключить, и спокойно выйти зеркалом, оставив после себя труп? – Послушай моего совета, девочка. Никто не полезет в это дело. И ты не вздумай. Всё мужу расскажи, только он тебя и сможет защитить. Ага, защитит, только от него меня уже никто защитить не сможет. По-быстрому сбросила пригретое вчера на площади барахло. Вместо того чтобы купить золотой браслетик, пришлось оплачивать гавёный номер в мотеле. Помылась и уснула, даже не сняла с волос полотенце. Старенький мазфон, что дал мне комиссар, я включила только к обеду. Когда проснулась, тогда и включила. Посыпались сообщения, разное всякое-чего, а вот звонок, как ни странно, был не от Хорька. “Прихвостень” – высветилось на экране, пришлось брать трубку. – Сашка! Так его за ногу! Ты где пропала? – пришлось объяснять, что именно сейчас я чувствую себя свежей, как мак на Вороне, только потому, что выспалась. – Нет, тут такое происходит, а она спит! Новости почитай! И это… ручку мою, чтоб вернула. Она именная! Ничего я читать не стала. В том числе и сообщения. Оделась и поехала в высотку в центре Совы. А вот выйдя из подземки, сразу поняла, что-то не так. Куча людей с плакатами и транспарантами заполнили весь центр, набившись между одиннадцатью башнями-близнецами. Лезть в такую толпу было жутко. Я покопалась в сумке, выуживая наушники, что так ни разу и не опробовала, сопрягла их с мазфоном и включила на всю первую попавшуюся радиоволну. Новости. Снова голос диктора. Дебаты. Раза с восьмого удалось. Через людскую массу с трудом пробралась к подъезду – оцеплено. – Как мне войти? – спросила у невозмутимого мордоворота. Почти такого же, как мой вчерашний знакомец. – Эй, вы меня слышите? Я терха… Совина! – сунула ему под нос свой чип-паспорт. Жду его реакции, переступая с ноги на ногу. Что-то происходит. Господи. Блондинистый пень передаёт что-то по рации. Пока ему говорят ответ, проходит целая вечность. – Спасибо, – выкаркиваю горлом, сгибаясь, чтобы пролезть под сцепку. Только бы живой. Только бы живой. Какой угодно, но живой. Больной, переломанный, шизанутый… только живой. Как мне… как мне жить, если нет? К тому моменту, как кабина лифта остановилась на последнем этаже, тревога дошла до того, что я счесала себе все руки. А заметила это, только случайно взглянув в зеркало, где мой рот закрывала ладонь, на пальцах, под ногтями которой была кровь. Стук сумки, брошенной в угол. Только не плачь. Какое бы всякое-чего ты ни увидела – не смей плакать. Я не смогла. Всё пропало. Он – целый и невредимый, сидит за барной стойкой. В полной тишине смотрит на меня. Мы застыли на целую вечность, сцепившись взглядами. Никто из нас как будто не может разрушить эту сцепку, что крепко держит. Через такую не пролезешь – испепелит. – Я думал, ты бросила меня. – Я тоже. Думала, что ты бросил меня. Скинула босоножки и побежала к нему. – Я… Господи… тебе лучше не знать, что я себе напридумывала, пока шла сюда. Что там происходит? Кто все те люди? На транспарантах речи в честь тетрархии, тебя, но… Господи, я… – Думала, похороны? Заткнись! Замолчи и не говори этого! – я закрыла ему рот рукой. Я давно перестала понимать, кто, где, кого обнимает. Сперва вцепившись в него, уткнувшись лицом в его футболку, я просто… мне нужно было свыкнуться, что показалось. А хорошо бы выйти и обдумать, что? Что? Что только что со мной произошло? Но его руки уже прижимают меня, он обнюхивает меня так же, как и я его. Ощупывает, вцепляется сейчас ещё сильнее. – Почему ты не пришла домой? Я вынырнула из него, чтобы видеть глаза. – Я не хотела. – Не хотела быть со мной? Не хотела сюда? Объясни мне. – Я просто хотела побыть одна. Сама по себе. Некоторое время он обдумывал всякое-чего. – Это часто бывает? – Всегда. Мне хорошо одной, я люблю быть одна. – А я? Со мной тебе плохо? – С тобой мне хорошо. Но чересчур хорошо. Невыносимо хорошо. Так хорошо, что просто страшно от того, кто ты, и что мне так с тобой хорошо. На секунду он нахмурился, сжал губы, а потом как не в чём ни бывало: – Всего-то! Малышка, нужно было просто сказать, – что значит “просто”? – растолковала бы, что в твоих развлечениях я лишний, я бы и не мешался, – он прямо расцветает на глазах, подозрительно быстро, – решено! Ты сама по себе, в своих делах, я сам по себе. Встречаемся мы с тобой только в спальне. Его руки уже начали пробираться мне под блузку. – Подожди! – шлёпнула по резвым конечностям, всё ещё не веря, что всё оказалось так просто. – Что за шум возле твоего дома? – Возле нашего дома, Тыковка, – он лучезарно улыбнулся. А мне вот интересно, у него скулы не болят? Так улыбаться. – Ничего особенного. Очередной митинг в поддержку тетрархии. – Зачем? – я высвободилась, чтобы поставить чайник. – За тем, который начался за десять минут до него, у консорциума. Против тетрархии. Открыла кран с питьевой водой, дождалась, пока наберётся на пару чашек. – С твоей подачи? – щёлкнула чайник. Ответом мне стал заговорщицкий взгляд. Можно подумать, это я пошла и подняла всех тех людей по его просьбе. – Зачем тебе это нужно? – Это политика, – он достал с вешалки две стеклянные чашки. – Политик жив как политик, пока о нём говорят. – Но о тебе и так говорят. Говорят, пишут каждый день. – Малыш, это большая игра, где всё должно работать, все винтики большого механизма, – он потянулся через меня за банкой с чаем, невзначай проводя рукой по моей груди, в которой тут же ёкнуло. – А вчерашний маскарад? – Тебе понравилось? – стоя у меня за спиной, прильнув к ней телом, он взял ложку. – Расскажешь? Не знаю, что больше сейчас меня заводит, щекочет оголённые нервы – всякие-чего воспоминания, отголоски вчерашнего куража или его смелое, умелое соблазнение меня. Сейчас и всегда. – Расскажу, – тягучим движением он прижал меня к столешнице, навалившись сверху. – Разве есть что-то, что я могу тебе не рассказать? – эти слова облаком горячего дыхания легли на плечо, с которого сползла блузка. – Сколько тебе сахара? – отпрянул, деловито открывая банку, за которой так тянулся. – Без сахара. И покрепче. Очень крепкий. Я перекинула волосы на то, закрытое плечо. – Насколько? – срывающийся шёпот мне в ухо. – Насколько сможешь. Я только и успела, что губы облизать, а Влад уже расстёгивает замок на моей юбке. Та полетела вниз, я развернулась – в его взгляде по моим ногам, и выше, сверкают молнии. Швырнул снятую футболку. Пуговка за пуговкой, расстёгиваю блузку, ощущая, как вязну в нём, снова окунаясь без остатка. Последний оплот реальности, где между нами ещё есть воздух, но уже нет одежды. Он поглаживает рукой член, и мне не нужно лезть к нему в голову, чтобы понять – он уже во мне, эти секунды… просто для вдоха. Шаг, второй – я сама забираюсь на столешницу, раздвигаю ноги под хриплый вздох. Третий шаг я уже не вижу, я не могу, просто не в силах открыть глаза, когда он медленно входит в меня. Сразу и сильно. Вторит моему стону, поправляя, почти держа меня на руках, насаживая, как удобно ему. Цепляюсь руками за гавёную столешницу – бесполезно. Быстрые, резкие, сильные вхождения Влада не дают мне ни секунды на смак, насладиться этим ощущением, его внутри. Каждый вдох вырывается со стоном, Влад наваливается, лишая и этого, впивается поцелуем. От такой эйфории, от такого обилия ощущений можно задохнуться. Не пойми где сейчас берётся кислород, но я целую его так, словно не целовала целую вечность. Лезу языком с такой жадностью, о которой и не подозревала никогда. Остановилась, только, когда он сам отпрянул, чтобы склониться над грудью. От ощущения его языка на соске всё тело колет миллионом тонких иголочек. Я ахнула, вновь уходя в стон, выгибаясь дугой, не то чтобы он прекратил, не то чтобы не прекращал никогда. Продолжая двигаться, Влад потянул меня на себя, заставляя обхватить его ногами, повиснуть на нём. Прижал, фиксируя руками. – Малыш… Кожа к коже. Ни шанса на освобождение, ни намёка на свободу. Я только выдохнула: не стану и пытаться. Не сейчас. Припала к его шее, пытаясь целовать там, где дотянусь. Пробуя на вкус, слизывая капельку пота с виска, губами нежно касаясь родинки на скуле. Он снова усадил меня, меняя угол проникновения – я даже стонать не могу, только всхлипываю. Распласталась по столу, но сжимаюсь, когда его руки впиваются в мякоть груди. Пальцами, которых не чувствую из-за дрожи, из которых, кажется, сейчас полетят искорки, ногтями, под которыми моя собственная кровь, я впиваюсь в его руку, не понимая сама… Удержаться за него, или утащить с собой? Сходя с ума от удовольствия, которое, кажется, лучше всех, что были до этого. Тело просто горит, уже почти сгорело в этом пожаре из ощущений, каждое из которых, кажется, станет последним. Больше я не вынесу. Но его палец размыкает мои губы, которые что-то говорят, а я принимаю его в себя, не сразу понимая, что это палец, но идя на поводу у инстинктов – втягиваю его – Влад рычит. Сосу, неуловимо подстраиваясь под ритм его движений во мне – сыплет проклятия сквозь зубы. Начинаю ласкать языком – со стоном, которому впору срываться с губ умирающего, вырывает палец из моего рта, тут же им касаясь клитора. От собственной смелости, перевалившей в развязность и пошлость, от накала в эмоциях и ощущениях, оргазм накатывает почти сразу. Не успела я в нём утонуть, как почувствовала: он догнал меня, вот сейчас. Рассчитывая на внезапность, не обращая внимания на ошарашенный вопрос, я выскальзываю из-под него. Сейчас или никогда. Опускаюсь на колени и беру в рот член, который только что был во мне. Который, один, способен подарить мне этот фейерверк. Какими-то пятнами реальности мелькает его искажённое лицо, с горящими глазами. Не в силах устоять, он опирается на стол, тянет меня за собой. Впиваясь ногтями в его бёдра, я повторяю всё то, что сделала только что с пальцем, а в голове бьётся желание сказать ему всякое-чего. Не словами, ощущениями. Показать всё то, что он даёт мне. Всю ту эйфорию. Он вцепляется пальцами мне в волосы, когда я заглатываю особенно глубоко, так, что кажется – нереально. Но член выскальзывает, мне бы вдохнуть, но губы снова смыкаются, ласкаю языком головку, пытаюсь скользнуть по всему стволу, но не достаю. Влад дрожит, я дрожу вместе с ним. Он бессознательно перехватывает инициативу, фиксирует моё лицо и начинает сам брать меня в рот, не сводя безумного взгляда с моих губ. Я задыхаюсь – он хрипит. И вместе с этим хрипом, дрожа всем телом, изливается в меня, попадая на лицо, грудь, шею. Не в силах дышать, голая, сидя на коленях, на кафеле, который раскалился подо мной, я смотрю, как у него подкосились ноги, он рухнул, едва не на меня, подгребая меня дрожащими руками, целуя беспорядочно всё во мне, что только ему подворачивается. – Впервые я убил человека в пять лет. Я наклонилась, вглядываясь в его лицо. Расслабленное, идеально-красивое. Пытаюсь разглядеть оттенок неудачной шутки или очередного его выверта, что он вот-вот скажет, что это было, например, в гавёном страшном сне. Человек с таким прекрасным ликом просто не может лишить жизни другого человека. Я помню маленького Драгоша – светловолосое и голубоглазое отражение своих родителей. Они очень похожи с Владом. Если у ангелов есть тело и лик, то первого Совина Господь создавал с них. – Это произошло случайно. Его голова на моих коленях, он всё ещё не открывает глаз, лежит на полу, словно на перине. А у меня в голове звенит: “всякий грех и хула простятся человекам, а хула на Духа не простится человекам”. Простит, обязательно простит… – До определённого возраста маленького тетрарха нельзя ограничивать в выплеске эмоций. Организм и тело должны быть готовы к принятию грёбаной силы тетры, весь спектр эмоций должен переживаться на полную, в том числе и агрессия. Как раз лет после пяти, начинается воспитание. Ну как воспитание, – он усмехнулся, и всё так же, не открывая глаз, нашёл мою руку, прижал к губам, – появляются учителя, которые начинают говорить первые “нельзя”. Мама тогда была беременна Драгошем, она улетела на Кречет, просто взяла и улетела. Это потом я понял, что она устала и подобная хрень, но тогда… Когда учитель, он только появился в доме, сказал мне, что мама уехала, он не сказал “от тебя”, но я это услышал. Я играл с детьми прислуги, в тот день, в обычный день, заигрался, ещё не привык, что нельзя выплёскивать ярость, просто забыл… я ударил его в голову садовой статуэткой, несколько раз. Тот мальчик… это был сын бухгалтера отца. Он был старше меня на год, но почему-то не успел уклониться, – Влад прижал мою кисть к щеке и продолжил: – гораздо позже я понял, что именно тогда сделал. Прошло много лет, когда отец напомнил мне об этом… случае. Тогда я впервые напился. – Почему родители не отвели тебя к психологу? – Тетрарха? – он открыл глаза, я отшатнулась – они, глаза, налились красным, от лопнувших сосудиков. Зрачок стал еле различим. – Чтобы рано или поздно все узнали, что я кромсаю грёбаные бошки направо и налево? Это не только в нашей семье, всех тетрархов воспитывают так, просто у меня… твою мать, грёбаная случайность. – Что было дальше? – Спорт, много разного экстремального спорта – становилось легче. Я научился чуть сдерживаться, зная, что через несколько часов, в зале, порву на куски грёбаную грушу. Дальше в доме появилась Дмитра – кузина по дальней ветви. Опытная и красивая. Её привезли, чтобы я мог проживать эмоции сексом. Я скривилась: тоже мне, красивая. – Не хмурься. Это самый оптимальный способ. Бывает, что на спорт нет времени, тогда как быстрым сексом всегда можно обойтись. – Интересный у тебя расклад. – Это реалии. Отцу приходится менять любовниц почти ежемесячно. Мало кто выдерживает. Служба не оставляет ему ни секунды, чтобы даже поесть нормально. А вымещать ярость на каждом – не вариант в современном мире. – А любовница… – Всегда должна быть рядом. Обычно это прикрыто формальной должностью в бизнесе или в доме, но главная задача этой женщины – быть всегда наготове. Эдакий гавёный перекус. – Слушай, но это… ну а как же терхи? – Терха не всегда готова и хочет, да и не должна. У терхи другие функции – рожать и воспитывать детей. Малыш, ты просто не понимаешь, я понимаю, что это может звучать странно, но каждую дочь тетрарха с детства приучают к тому, что у её мужа будет связь на стороне. Ну вот не всех! – Абсурд! Ты говорил про эмоции! Это не просто какая-то там связь, хоть и это хрень полная! Это чувства! Если секс у тетрарха подразумевает эмоции, то это уже близость! – мне стало мерзко, противно. Осознавать, что вот это, всякое-чего, что происходит каждый раз между нами – то, что выворачивает мою душу наизнанку, для него просто физиологический процесс. Стало брезгливо сидеть вот так дальше, я быстро встала. – Это в идеале, но где ты видела договорной брак с близостью? Уважение там – и то большое везение. – Ты мне только одно скажи, – я натягиваю трусы дрожащими пальцами. – Когда ты говорил о браке, ты уже присмотрел себе любовницу? – Малыш, малы-ы-ыш, – он подошёл, приковал мои руки своими к телу, не давая пошевелиться. – Нам этого и не понадобится. Даже тогда, когда ты была рядом только одну ночь из семи, этой ночи мне всегда хватало. Иногда приходилось выкраивать время на спорт, но один даже быстрый перепихон с тобой стоит… да всего он стоит. От одного твоего стона меня уже рвёт на части, а когда ты сама проявляешь инициативу… агрессия не весит столько, сколько грёбаный оргазм с тобой. У нас всё будет по-другому. А ты? Я моргнула. – Что, я? – Ты просила рассказать, я рассказал, теперь твоя очередь. – Ну ты и жук! Где мой лифчик? И вообще, я чаю хочу! Молча он ушёл в спальню, а когда вернулся, в руках у него были собственные штаны и моя… хотя стоп! Это не моя! – Что это? – ком подкатил к горлу: это не моя одежда! Здесь была другая женщина?! – Саш, мы поживём пока в квартире. Я не стал рыться в твоих вещах, просто купил пару футболок, чтобы тебе было в чём ходить. – Сам? – я уже забрала шёлковую майку на бретельках. – Хм, нет. Сфоткал размер и описал секретарше, она всё купила. Тоже неплохо. Я чмокнула Влада и прошла к барной стойке, устраиваясь поудобнее. Там и надела маечку. – Чай, ты обещал, – ответила на немой вопрос. Тот хмыкнул и щёлкнул чайник. – А что дома? Почему мы здесь? – Отец взял отпуск, как раз то, что я тебе и объяснял – эмоции. Он старше и… нервнее. Неделю нам дома лучше не появляться. – А Драгош? – я всё же встала, прошла к холодильнику. – Улетели с Релией на Кречет. В холодильнике всё идеально. Идеально пусто. Только заморозка забита всякими-разными контейнерами с замороженной едой. – Дмитра? – Её больше нет. Когда мы вернёмся в дом, её уже там не будет. Малыш, твоя очередь рассказывать. Я выудила единственную банку с солёными огурчиками. Попыталась открыть.