Глава 21. Терха Совина?

– Нечего рассказывать. В моей семье никаких загонов не было, вот же, – банка никак не поддаётся, – раннее детство я плохо помню, родителей не стало, когда мне было четыре. Остались образы, картинки, ощущение постоянного счастья и любви. Розового мира. Мои родители очень любили друг друга и нас, – я осеклась, взглянула на Влада, но он молчит: возможно, и не слушает вовсе, просто делает вид, Хорёк гавёный. – Потом, когда умерли родители, меня воспитывали бабушк… ка. Тоже всё было хорошо. У меня нет таких страшных историй, как у тебя. Обычная семья, которая внезапно умерла, а в остальном, детство с любящей бабулей. – Ты любишь Ворон, тебе там было хорошо. Почему ты уехала? – Открой банку, пожалуйста. Кушать очень хочется, – я ткнула в него огурцами. Щёлк. – И всё же. – Жарко, правда? – я пошла к стене, сплошь состоящей из окон, открыла пластиковое окно. С улицы прорвались крики митингующих. Но лучше так. Влад прижался ко мне со спины, переплёл наши пальцы. – Не рассказывай, если не хочешь. Расскажешь потом. Твоя бабушка жива? Я кивнула, не оборачиваясь, чувствуя, как из глаз текут слёзы. – Мы слетаем туда. Познакомишь нас? Я нервно рассмеялась: – Обязательно! – продолжала вглядываться в окно, на вечернюю Сову, с самой высокой её точки. Весь город здесь как на ладони: высотки, что кажутся игрушечными, мазмобили, чьи воздушные трассы сюда не доходят, а людей так и вовсе не видно. – Тебе нравится здесь? Смотреть на город. – Не знаю, – он продолжает меня обнимать, а я чувствую, как он пожал плечами. – Я никогда не думал об этом. Эта квартира раньше принадлежала отцу, когда мама была жива и была необходимость… – Водить сюда баб! – Потом я занял её. – Чтобы теперь ты водил сюда баб! – Тыковка, – он развернул меня, запустил пальцы в волосы: – дались тебе эти грёбаные бабы! Нет их, мать твою, да и не было никогда. Это была просто замена тебя, да у меня попросту не встанет ни на какую другую, – он потёрся о мой живот вполне себе вставшим членом и глубоко поцеловал. – Так! Это всё понятно! Но ты обещал мне рассказать, что произошло вчера? Что это за странная вечеринка у вас была? Что ты там делал? И он рассказал. Мы перебрались за барную стойку. Влад вернулся к чаю, я к огурцам. Кто-то из его людей пришёл, принёс всякое-чего на ужин и свалил, будто бы и не бывало. Он рассказал о секте, которую, ухмыляясь, называл орденом веры. О братьях ордена – сильных мира сего, которые, так или иначе, пришли к тому, что магия, пусть и уходила, но именно после церковной реформы ситуация стала критической. – В подвале я видела человека… Он помолчал несколько мгновений, протянул руку и провёл пальцем мне по лбу, между бровей: – Не хмурься. Это просто… У него завибрировал телефон. Совин свайпнул по экрану, сразу включив громкую связь: – Говори. – Господин Совин, Паупеску из бухгалтерии настаивает на аудиенции, это… – женский голос излагает быстро, как будто точно понимает, что время может закончиться в любую секунду. – Помню, уволь его. – Он просил напомнить вам, что он ведёт сделку… – Помню. Уволь его. Сделку передай Чаескул, – Влад отключился. – Это просто брат другого ордена. Есть ущербные, они считают, что этому миру больше не нужна магия. Что будущее за людьми, а не тетрархами, что нужно осваивать грёбаные вулканы под тетрами, потому что не сегодня завтра магия закончится и города рухнут на землю, тогда и настанет их час. Без магии, следовательно, без тетрархов. И да здравствует всеобщее равенство без знати, императора и церкви. “Если слепой ведёт слепого, то оба упадут в яму”. – Почему ты держишь его в подвале? – Он работал на одного из нас, в мире. Как-то пронюхал, что брат с нами, выкатил ему предъяву, что это мы убиваем его братьев по ордену. Пришлось его прикрыть, пока не успокоится. – Речь об убийствах… – Да, о них. – То есть, все убитые были членами этого гавёного ордена? – он кивнул. – И всех их целенаправленно кто-то убивает? Влад поморщился. – Я бы не стал упирать, что убийства спланированы. Идти по следам воришек… слишком ненадёжно. Да и сами убийства – их не просто убили. Это не было холодным расчётом киллера, которому нужно устранить жертву – слишком кроваво и грязно убивать ножом для бумаг, если требуется просто убить. – Маньяк? – Нет. Причина та же: слишком беспорядочно, беспокойно. Не характерно для садиста. Нет никаких следов, по которым можно было бы сделать вывод, что ему нравится процесс – ни отрезанных частей тела, как сувениров, ни смачно расковырянных дыр или выцарапанных автографов на теле. – То есть… их реально, быстро убили первым, что попалось под руку? – Похоже на то. – И ты знаешь, кто это? – сама слышу, как дрожит мой голос. – Догадываюсь. Но, видишь ли, кучка воришек очень некстати побывала в этих домах до убийцы, отключив все мои камеры. Нет доказательств. – Кто это? На кого ты думаешь? Скажет? Не скажет? Влад отвернулся к столешнице, колдуя над чашками. Через пару минут развернулся, поставил передо мной чашку, нарушая тишину только стуком о стол. – Аист. – Чего? – Принц. Наследник. Будущий император. Я чуть не упала со стула, оттолкнулась от стойки ногой, пытаясь отодвинуться, Влад успел поймать. – Но… как? Зачем? Господи, не пойми меня неправильно, но… принц? Тот самый принц, что сидел на этом самом гавёном стуле? – я с трудом протолкнула выдох. По всему видно: говорить он не хочет. Честно говоря, было бы ожидаемо, если бы и не стал. – Воры уходили, приходили хозяева дома, видели, что у них побывали грабители, почему-то, не знаю точно, но предполагаю, звонили Аисту, он приезжал, дальше убийство, и подтягивается добрый дядюшка Гулай с верными людьми. Они зачищают следы и транспортируют полуживого принца во дворец, на Аист. – Я ничего не понимаю… – Я тоже не всё, но я готов ставить на то, что это он. Сходится всё – есть видео с наружных камер, как он заходит в дом, после хозяев, как его выносят. Несколько моих смотровых зеркал есть во дворце, после этих “происшествий” он отходит по несколько дней. – Но мотивация? Зачем ему их убивать? – Вот этого я не знаю. Могу выдвинуть тебе четырнадцать твёрдых теорий прямо сейчас, но все они без доказательств. – А между ними есть какая-то связь? – я, наконец, вспомнила про чай, отхлебнула из чашки. – Кроме денег, пересечений по бизнесу, политике и ордену, главный в котором младший Аист? Нет, нету. – Может, он сам убивает конкурентов? Или женщина? У него есть девушка? – всполошилась я. – Он же тетрарх, не может не быть? Или орден? Устраняет перспективных кандидатов на главное место? Или нет, всё-таки женщина! Он запал на какую-нибудь красотку и убивает всех, кто рядом с ней мимо проходил! Влад на секунду скривился. – Слушай, малыш, ты разошлась. Но по сути любая твоя идея может иметь подоплёку. Кроме женщины, это точно не вариант. – Давай узнаем! – выпалила быстрее, чем подумала. Если Влад прав, и это, и правда, принц – я уже могу попрощаться со свободой. Если только кто-то очень-очень громкий, не предоставит веские доказательства вины другого человека. – Зачем? – он, хоть и спросил, но выглядит, как будто глубоко в себе. – Ради правды! Всё. Это провал. Я сама в это не верю, Хорёк, и подавно не поверит. – Тыковка, нас с тобой это не касается. Какое мне дело до их махинаций? Пусть аисты воротят что хотят. Мне плевать. А мне – нет. – Но убийства на Сове! В домах, где стоят твои охранные системы. И ты бездействуешь? – Почему бездействую? Не думаешь же ты, что легавые сами находят “случайные” записи с камер? Что улики, которые имперские тщательно изымают, всплывают сами по себе? – Как-то это не в твоём духе… Он смотрит в окно, на город не мигая. – А что в моём? Пойти на вечерний выпуск новостей, и устроить очередное шоу? Малыш, я, конечно, любимец журналистов, но злоупотреблять их симпатией тоже нельзя. От красавчика и разгильдяя они ждут скандалов, бурных разборок в личной жизни – пищи для сплетен. Они знают своего Влада Совина. Другому понадобится время, чтобы они стали ему верить. Зачем? Есть специально обученные люди. Я не собираюсь расшатывать императорский трон. Обыватели должны верить, что закон и тетрархи их защищают, а между ними полная гармония. Они должны мусолить сплетни о личной жизни их правителя, выбирать отель для отпуска на Кречете, планировать бюджет, чтобы хватило и на ремонт, и на новую машину. Кстати! Он принялся что-то набирать в мазфоне. И по-хорошему бы, конечно, сейчас рассказать ему про всё. Но тогда придётся рассказывать полностью всё. И про магию, и про моё прошлое, по-другому силу не объяснить. Надеяться на его понимание и прощение? Проститься с мечтой о мести? – Так а что с той сектой? Ты там упоминал о трёх днях и трёх ночах? Уходить, так уходить красиво. Взорвав на хрен за собой все мосты. А не приползти побитой жизнью собакой-неудачницей с мольбами о помощи и прощении. На счёт совинской проповеди, тоже оказалось интересно. Три дня и три ночи: как оказалось, через четыре дня безмаговики запланировали гавёный теракт на Сове – взорвать единовременно все церкви, полностью обескровить остатки религии. Орден Влада уже подготовил списки, кто именно за ночь до этого пополнит два этажа тюрьмы в подвалах под религиозным залом старого особняка. “Если бы у кого было сто овец, и одна из них заблудилась, то не оставит ли он девяносто девять в горах и не пойдёт искать заблудившуюся?” Пойдёт, конечно. Господи, а здесь целое стадо! То есть этой ночью Влад будет занят, и очень. За всяким-чего ему будет не до консорциума. Проряжать верхушку секты – это не языком болтать. – Не переживай об этом, Малыш. Ты и не заметишь моего отсутствия. Мои зеркала уже стоят в каждом из этих домов, просто мне нужно будет успеть провести отряд по каждому, чтобы забрать отморозков. – Отряд? Сил уже хватает на отряд? А когда мы полетим на Аист? – Когда скажешь. Но лучше не тянуть. Давай слетаем завтра? Узнаем, что хочет от Вороны старик, сделаем вид, что всё сделали, постарались как могли, я попрошу развод и будем готовиться к свадьбе. Ты хочешь торжество? – Да! Да я хочу большой праздник! Со всяким-чего! С потрясающим платьем! Огромным тортом! Кучей гостей! Салютом! Чтобы все-все-все знали и видели меня невестой! – Начинай выбирать платье, – он взял мою руку, лежащую на столе, в свою. – Делай что хочешь, только не тяни. – Подожди, ты же показал меня прессе, как свою жену, как же мы сделаем свадьбу? – Скажем, что хотим отметить новый этап семейной жизни. Какое нам дело, пусть себе пишут и мусолят это на все лады! Предусмотрительный Хорёк озадачил свою секретаршу, чтобы в базовый гардероб его жены входила пара вечерних платьев и стильных брючных костюмов, так что, немного пощёлкав каналы магвизора, я уснула, спиной чувствуя бурную деятельность Влада. Как он и что успевал делать в мазбуке и одновременно в мазфоне, я ума не приложу. Электронные часы высвечивали четыре утра, когда он, сопя, стал пристраиваться ко мне со спины. – Что случилось? – я даже и не проснулась, не посмотрела на него, но всем существом ощутила, как он недоволен. – Просто проблемы на работе. Обычные, постоянные проблемы, не бери в голову, Малыш. Спи. А проснулась Малыш от щекотки. Я даже не поняла, где я, кто меня щекочет и почему, не хотелось и думать – я испытывала это когда-то! Я точно помню это ощущение по руке! Как пёрышко! Этот яркий утренний свет в глаза, много света в детской спальне, удобный, самый воздушный во всём мире матрас и балдахин! Каждой принцессе нужен балдахин – так говорит грудной женский голос, и столько в нём любви… – Балдахин! Где балдахин? – я подпрыгнула на постели, торопясь проснуться, увидеть, не забыть! Ещё секунда с закрытыми глазами и всё пропадёт! – Саш, это что за грёбаные балдахины тебе снятся? – Влад, устроившийся рядом, ткнул мне в ногу острым концом пёрышка. – Даже не так. Что важнее: кто под балдахином, мать твою, тебе снился? – Мне просто снился дом. Как на духу, я вывалила ему и про горделивый голос молодой женщины – она б гордилась при каком угодно раскладе, даже если бы её чадо просто умело сидеть. И плевать, что чаду сорок, и сидит он в своей гавёной спальне, в её доме. Про детскую – под конец моей тирады, что снова сопровождалась пощекотовыванием, я уже сама не знала, сон ли это был? Воспоминание? Или всё это только что придумала моя больная голова? – После таких излияний мне даже стрёмно лезть к тебе с поцелуями. Чувствую себя озабоченным педофилом, – пробурчал Совин отворачиваясь. – Грёбаный диссонанс, мать твою: глазами вижу взрослую женщину, которую хочу, а уши слышат маленькую девочку. Он даже покраснел, встал с кровати, взъерошил волосы, озадаченно глянул на свой, ныне покойный, в коем-то веке пах. Глубоко вздохнул про своё всякое-чего – я проследила за его взглядом – на его подушке лежит букет из нескольких алых роз. – Знаю, знаю. Никаких цветов, никаких подарков. – Очень красивые, – я схватила цветы, вглядываясь в безупречную, не требующую подтверждений красоту. – Иди сюда, – поманила его пальчиком. – У меня есть идея получше, – он устроился рядом, сграбастал меня в объятия. – Кажется, это самое то, что сейчас нужно, – устроил подбородок где-то в моей макушке. Так и сидели: я на нём, цветы на мне. А потом началось утро. И это было чертовски забавно – драться за ванную, чтобы узнать, что в дальнем конце квартиры есть ещё одна, но идти туда никто не хочет, а всё, что остаётся, – это принимать душ вместе. По ходу обнаружить, что утреннее помутнение прошло как в совинской голове, так и в физиологии – навёрстывать разменянный на обниманья секс. Пить чай с остатками заказанного вчера ужина – Хорёк-придурок и не предполагал, что ужинная запеканка на завтрак в триста раз вкуснее, а остатки омлета, которым кое-кто тестостероновый вчера компенсировал суточную норму белка, просто созданы для сэндвича. – Смотри, – я уворачивалась, пока он пыжился выхватить у меня хлеб, чтобы съесть его пустым, – раз: майонез! Распределяем по булочке, – мерзавец пошёл напролом и просто подхватил меня на руки, – подожди! – я пыталась обуздать собственный хохот: – омлет! – перегнулась и всё же вывернулась, укладывая запечённые яйца на промазанный хлеб, – обана: придавливаем булочкой! Укусила сама, пуская ему пыль в глаза, мол, не хочешь – сам дурак гавёный, а потом всё же сунула свой бутерброд ему в рот! По лицу вижу: не убедительно, ему невкусно. – У меня, порой, нет денег и на такой завтрак, так что, спасибо, было очень вкусно! Пора собираться. Сколько ни откладывай, а перед смертью не надышишься. А что-то мне подсказывает, что император зовёт дочку казнённого им тетрарха не затем, чтобы потрепать её по щёчке. Не столько времени понадобилось мне на сборы, сколько на выбор платья. Не удивлюсь, если секретарша Совина такая же, как и он, – с отклонением. Иначе, откуда в шкафу, где “пара подходящих платьев”, по его словам, взялся целый гардероб, под стать терхе? Чёрное, длинное, атласное, очень простое, если бы не воланы по кайме плеч – я отмела сразу, хоть и померила. Такое пусть Дмитра носит. Молочное, почти белое с золотистой вышивкой, было ничего, но… без всякого-чего, просто – ничего. Я, как будто потеряла в нём лицо. Когда разглядывала ярко-алое, расшитое переливающимся бисером – зауважала дамочку, которой Влад платит зарплату. Померив тёмно-бежевого, манкого цвета, расшитое кружевом и вышивкой – я захотела с ней познакомиться. Это платье… я никогда не надевала ничего такого красивого, и такого дорогого. Оно идеально подчёркивает красоту моей кожи, и я непременно выбрала бы его. Но единственное платье, которое не похоже на остальные – тёмно-зелёного, почти чёрного, с зелёным отливом цвета. Пышное, в отличие от других, обтягивающих. Цвета ночной травы, когда под луной, не разобрать цвета, но ты помнишь – трава не может не быть зелёной. Большие яркие цветы по подолу заставляют на себя смотреть, а открытый вырез спорит с ним за внимание смотрящего. Это платье… Ворон. Оно – я. И если кремовое это та я, которой могла бы быть сейчас Сариша Совина, терха Совы, то с цветами – я, Сашка. Воровка, гадалка, обманщица, но это я сегодняшняя. Я не стала его снимать. Уже заканчивала расчёсывать мокрыми пальцами кудри, когда послышался звон стекла. В первый раз подумала – показалось. Второй – насторожилась. Когда на кухне разбилось что-то третье, я схватила длинный подол и бросилась туда. И чуть не охренела представшей мне картине! На чёрном квадратном диване сидит Влад, тут же, на диване, рядом с ним стоит поднос, на котором в аккуратные ряды выставлены бокалы и стаканы для всех видов спиртного. Метров через пять от него, считай, по центру комнаты, стоит металлическая урна. А этот придурок швыряет в неё стеклянную посуду. – Что… что ты делаешь!? – я застыла, не то бежать за веником, не то за скалкой. Не то ликвидировать бардак, не то, вправить мозги идиоту. – Малыш, – он поднял на меня расфокусированный взгляд. Босиком, перепрыгивая через разбитое стекло, я подбежала к нему. – Эй, – взяла в ладони мужское лицо. – Что-то не так в моём лимбе, – зачастил, – что-то зудит. Грёбаное что-то, что я не могу ни объяснить, ни взять под контроль. Поводов нет, твою мать! Я знаю, что мазурик исправен, мои люди надёжны, подготовлены и мотивированы. Я знаю, что император хочет, и дам ему те реакции и того Совина, что он и ждёт. Я могу просчитать, что он попросит тебя попытаться вернуться в прошлое. Я знаю, что у тебя нет магии, иначе бы я знал. Мы сделаем вид, что попытались, ничего не выйдет, и мы вернёмся домой. Я знаю, какой реакции он от меня ждёт, и всем видом покажу ему сочувствие, преданность и небезразличие, но что-то необъяснимое… твою мать! Что-то, что я никак не могу заткнуть. На-ка, – он сунул винный бокал мне в руку. – Швыряй, детка. Это, конечно, не секс, но тоже на время помогает. Какая хрень! Всякое-чего, а только гавёную посуду я не била, чтобы потом самой же её и убирать. – Да я вроде спокойна, – выдавила. – Ты просто хорошо шифруешься, – а потом, как заорёт: – швыряй! Я швырнула. Никуда не целясь, куда попадёт. Просто с перепугу! С дробным звоном, щекочущим сам канал, где зарождается слух, бокал вдребезги разбился о кафель. – Видишь, это весело. Давай! – он выглядит крайне раздражённым, каким-то нетерпеливо-дёрганным. – Цельсь! – схватил рокс, второй сунул мне, – огонь! Мы бросили одновременно! – Охренеть, как прикольно! – выдохнула я на третий бокал. Мне больше нравится, как разлетаются именно винные бокалы. Тонкое стекло звенит, как самый маленький в мире колокольчик. А осколки разлетаются брызгами. – Зачем нам мусорка? Мы же не целимся? – спросила каким-то дурным голосом в момент очередной свистящей пустоты в голове. – А если кто зайдёт? Подумают, что мы психи? – он уже не бросает. Тяжёлые стаканы для тяжёлого алкоголя уже перебиты, Влад только смотрит на моё лицо, как будто пьёт его, прямо сейчас, вместо любимого когда-то вина. Я потянулась за очередным бокалом, когда он схватился за меня и крепко поцеловал. Странным, тяжёлым, спасающимся поцелуем. Как будто из последних сил. Сам отстранился. Дождался, когда я прикончу все бокалы, раскатал рукава рубашки, застегнул пуговки манжет, взял меня на руки и вышел из квартиры. Поставил меня на ноги только у порога, не говоря ни слова, взял мои любимые блестящие босоножки, присев на корточки, молча предложил мне вдеть одну ногу, застегнул ремешок, поцеловал коленку. То же самое повторил со второй ногой. – Ты же понимаешь, что тебе ничто и нигде не может угрожать, пока я дышу? – спросил, обняв руками мои ноги. Я только кивнула. Кто-то ждал нас в холле дома. Как всегда, Влад подписал несколько всяких-разных бумажек, утвердил какие-то решения, о чём-то распорядился, не выпуская моей руки. Мы взмыли в воздух. “Не убивай; не прелюбодействуй; не кради; не лжесвидетельствуй; почитай отца и мать; и: люби ближнего твоего, как самого себя…” – я уже нарушила две из этих заповедей. Чую, сегодня мне придётся нарушить ещё одну. На поводу у глупости, не иначе, я спросила о платье. – Платье? – он отвлёкся от дороги, посмотрел куда-то мне в грудь, – охрененное, малыш, – не то чтобы это то, что я хотела услышать, так он вообще прибил меня: – как и все твои платья. Да уж. Хрень гавёная то, что платья я вообще не ношу, только юбки. В центре Совы он пошёл на снижение. – Кое-что забыл, ненадолго. Ювелирный магазин. – Серьги. Длинные, заметные, и браслет под них, – сказал куда-то в сторону, проигнорировав консультанта в противоположном конце зала. – Быстро. Пальцы Влада, сжимающие мою руку, чуть дрогнули, когда девушка раскрыла футляр с ювелирным набором. – Терха Совина, это могло бы подойти вам идеально, но если у вас есть возражения, или какие-то пожелания? Мне всё равно – я прикидываю всякое-чего, сколько это может стоить.