глава 27. Это наследственное

– Дмитра, где Релия? – всполошился Драгош. – Не ной, – вскинулась та. – Отправила твою курицу на лифте. Только такой тюфяк, как ты, может долго выносить её тупость. – А у тебя интеллект не выдерживает? – я взялась за перила, передохнуть. – Что ты здесь делаешь? – процедила Дмитра, подтягивая под горло собачку на спортивной куртке. – Драгош, вернись наверх, встреть жену, ей нельзя волноваться, – я поспешила озвучить всякое-чего, что по виду, вертится у него на языке. – Точно? – Да, я подожду на улице. Кивнув, он понёсся наверх, перепрыгивая через несколько ступенек. – Дай пройти, – вопреки собственным словам, я со всей силы толкнула падаль плечом. Вот же тварь гавёная! Выглядит она, очевидно, плохо – погасшие глаза, серая кожа, даже как будто схуднула. А всё туда же – понты колотит! – Не спеши. Какая разница, вернёшься ты за решётку сейчас или на пять минут позже? – она хмыкнула, – главное, на всю жизнь. – Отвали, – я уже на середине пролёта. – Забавно, как жизнь расставила всё на свои места. Из помойки вылезла, в тюрьму влезла. Там тебе и место. Жалко только, что твоих родителей уже казнили, а то они бы посмотрели, на будущее своей дочки – терхи по рождению. Вот сука. – Рот помой, прежде чем говорить о моих родителях. – О предателях, опозоривших всю тетрархию? – она скрестила руки на груди, глядя на меня сверху вниз. – Чего ради? Падаль, и есть падаль. И ты такая же. Я стала медленно подниматься. – А тебе что? – внутри просто клокочет всякое-чего. Какая-то тварь. Никто. Жалкое ничтожество, которое ползёт наверх, перепрыгивая по чужим койкам, говорит о моём отце? О том отце, который богобоязненно отговаривал императора от греха? Защищал маленького сына, и нерождённую меня? Искренне верил в дружбу, что можно просто так, честно, глядя в глаза, отказаться от участия в подлости, не сомневаясь, что честность и правда важнее. В нос ударило отвратительно-резкими духами, когда я остановилась на ступеньку ниже неё. – Ты покусилась на моё – получила по носу. Чего мне ещё? – она сделала вид, что задумалась, дёрнула собачку вверх-вниз, на мгновенье открывая синие следы от пальцев на белоснежной шее. – У тебя же больше ничего нет? Тетрарх рассказывал мне о вашей породе. Что для вас нет ничего важнее свободы. Ты знаешь, что на Беркуте Вороновых только один процент всех сидельцев? Тех, кому помешали вздёрнуться? Я вот думаю, это как нужно бояться отсидки, чтобы такие фанатики, как вы, пошли на самоубийство? – Ты не думай, всё равно не поймёшь. Такой безбожной мрази не понять: тебе, что других обвинять, что кого-нибудь травить… – она смотрит с усмешкой не оспаривая. – Я только не пойму, зачем ты отравила старушку Марию? Та в тебе души не чаяла. – Не твоё дело! – её глаза загорелись ненавистью. Я обошла Дмитру по кругу, борясь с искушением. Ну в последний раз, и больше никогда. Пока она помнит, прямо сейчас вспоминает! Ещё не факт, что выйдет… вцепилась в её ладонь, и… Бомс! Я оказалась в саду усадьбы. Около беседки, оплетённой какой-то вьющейся хренью, прямо возле гавёного розария, к которому Мария мне не разрешала и приближаться. А вот в беседке была Дмитра и отец Влада. Не было никакого удовольствия и интереса смотреть на них. Видеть, как тетрарх нагнул её на четвереньки, та, опершись на скамейку, стояла, согнувшись, вцепилась так, что костяшки побелели, оттопырила задницу. Он держал её за шею – из глаз у Дмитры текли слёзы, а из закушенной губы сочилась капелька крови. Она старалась молчать, но то и дело жалобно поскуливала. Тетрарху не было никакого дела до её всякого-чего. Казалось, что, чем сильнее он сжимает тонкую шею, чем больше хрипов слышит, чем ярче налились следы от его ударов на её ягодицах – тем больше и сильнее ему хочется её драть. “Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазном; но горе тому человеку, через которого соблазн приходит”, – дура, какая же дура! Неподалёку стояла Мария, которую не видно из-за розовых кустов. Наблюдала за ними сбоку. В больших, голубых, полных боли глазах, стояли слёзы. На земле валялись пара резиновых перчаток и тяпка. Она понеслась в сторону дома, я за ней. Та пролетела прямо на кухню. – Собрать вещи Дмитры. К вечеру, чтобы духу её здесь не было! – скомандовала она домоправительнице, подставляя под кран с водой стакан. Посудину в её руках штормит. Луческа Лазо на секунду отвела взгляд. – Терха, видите ли… – И слышать ничего не хочу! Эта дрянь посмела в моём доме… неважно! Просто выкини её отсюда. – Тетрарх распорядился, чтобы она оставалась в доме. Стакан ляпнул о раковину. – К-как? – Месяц назад дал указание, что, когда вы заведёте этот разговор, я напомнила вам… как бы это… о доме на Кречете. – Доме на Кречете? – прошептала Мария. Домоправительница кивнула. – Я разберусь сама… Она говорила что-то ещё, но из-за оглушительного бом-с! я уже не слышала, что именно. – Конечно, не моё. Влада. И как только он придёт в себя, я ему обязательно расскажу, что у него на содержании ты крутила шашни с его отцом, а когда об этом узнала Мария, ты решила её отравить! – Да брось, – она и бровью не повела, а я с трудом собрала своё всякое-чего, сфокусировала на ней взгляд – жутко ломит виски. – Кто тебе поверит? Воровке? Убийце! Ты сама в таком дерьме… – По твоей милости. С часами тогда, довольна результатом? – А что ты хотела? – она засучила рукава забывшись. Обнажила тонкие запястья, тоже синюшные. – Приезжаешь женой к моему мужчине, смотришь своими глазами печальной косули. Мне нужно было просто подвинуться? Уступить тебе? Отдать своё? Знала бы ты, как я тебя ненавижу! Те часы были ерундой, но как соблазнительно сейчас… одно движение и ты кубарем летишь с лестницы. И нет тебя больше. – Силёнок не хватит, – на самом деле хватит, и ещё как. Но кто ж признается? Я покрепче вцепилась в гавёные перила. – Да ну? – она демонстративно шагнула от меня, одёргивая рукава куртки, затем заправила за ухо локон. – Просто это будет слишком просто. Проще, чем если ты, до конца своих дней станешь гнить на Беркуте, презираемая всеми. А я, добрая душа, буду по своей доброте душевной уговаривать семью мужа навестить тебя, показать, на какое ничтожество Влад меня променял. Выдрать бы ей волосы, но всё ещё есть шанс, что она успела, заслышав нас, сообщить тетрарху. Надо бы уходить. А то мне точно не жить. – Ой, девочки! Вот вы где! – сначала я увидела живот, следом за ним ресницы, потом губы, наконец, показалась Релия. Она улыбалась самой невинной, оттого и самой глупой улыбкой, из всего своего арсенала. – Ну что ты хмуришься? – та бодренько встала между нами, – ну подумаешь, перепутала. Большое горе: закрыто кафе, зато я нашла автомат с кофе! Тебе какой? – она глянула на два стакана у себя в руках: – чёрненький с беленьким? – посмотрела ещё раз: – или беленький с чёрненьким? – Отвали! Дмитра с силой отвела её руку, так, что несколько горячих капель попали на кожу Релии. Я бросилась стать к лестнице, чтобы не приведи Господь всякое-чего… да и вообще, не место ей здесь. Дмитра яростно рыкнула и умчалась вверх по ступенькам, не говоря ни слова. Неженка с виду даже не поморщилась. – Слушай, ты бы поосторожнее с ней. Релия поставила на пол стаканы, осторожно взяла меня под руку и потянула вниз. – Могу тебе сказать то же самое. Держись подальше от этой стервы. Особенно сейчас, пока Влад не в строю. Я оглядела её и только подивилась: куда делась дурочка. – Спасибо. Она покрепче меня обхватила, позволяя опереться на неё сильнее, я даже прикрыла глаза. – Это правда, что все женщины с Ворона умеют гадать? – Более-менее, – вот и зачем соврала? Релии то можно было признаться. С этажа, мимо которого мы проходили, несёт краской. Я закрыла нос, Релия же, с наслаждением втянула воздух и продолжила: – Сможешь погадать мне? Когда всё закончится? – Господи, тебе-то и верить в гадания? Она зашептала: – Слушай, у меня не всё гладко с ребёнком. Я не говорила Драгошу… не хочу, чтобы он волновался. И ты молчи. Аборт, в любом случае, делать поздно. Мне бы только узнать, что малыш родится… каким бы ни родился, мне нужно быть готовой. – Релия… Я сжала её пальцы – длинные холёные ногти с френчем и единственное кольцо. – Я спать не могу, понимаешь? Я тут поузнавала, тебе нужны часы для гадания? Настоящие, механические. Я найду. – Релия, всё не так просто… И почему у неё такие холодные руки, когда она в таком тёплом костюме? – Я знаю! Я знаю, что не все часы уничтожили тогда, когда… прости. Многие проигнорировали приказ и не стали расставаться с дорогущим антиквариатом. Ну да. Например, Совины. Или те гавёные богатеи, чьи дома мы чистили. Мало того что в каждом были старинные часы, так все они ещё и рабочие – тикают и бомкают. Никакого уважения ни к императорскому указу, ни всякое-чего. Сама не знаю, почему мы их оставили. За каждые можно было поиметь состояние! – Мне не нужны часы. От них никакого проку. Если бы разговор шёл о магии временщиков, то мне мог бы помочь родовой артефакт – вот единственные часы, пригодные, чтобы узнать будущее. Остальные – пустышка. Но… сейчас я не могу… – Конечно, конечно! Сейчас вообще не до того! – Я попробую что-то придумать, немного попозже. Если у меня не получится выйти на свободу, придёшь меня навестить, я погадаю. Мы у выхода, остался один пролёт. – Ты уверена, что нужно возвращаться? Она молодец. Держит лицо, но, вот уж эти мне повешенные плечи! – Я столько лет жила… неважно. Я не стреляла во Влада. И как только он очнётся, он об этом скажет. Я не хочу прятаться, не хочу изворачиваться, чтобы доказать, что я не виновата, если я не виновата. – Но… если он не очнётся? Я чуть зависла, услышав такое. – Пошли. Тогда скоро я присоединюсь к нему. “что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе”. Мы вышли в тёмную, холодную ночь Совы, сам воздух которой сегодня пропитан одиночеством. Никогда в жизни я не чувствовала себя так… одна. Прошли блондинистое оцепление. Драгош вышел из мазурика, стоило нам спуститься с крыльца. Громко ухнула ночная птица – мы с Релией улыбнулись. Она прошла к двери, которую откинул перед ней муж. Я взялась за ручку задней, когда почувствовала на своём лице кожаную перчатку. Не успела и пискнуть. Меня резко, профессионально спеленали и опрокинули на спину. Я даже вдохнуть не успела, как  уже была на соседней улице, сопротивлялась, попыткам пропихнуть меня в мазмобиль. В шею что-то кольнуло. Мир погас. А разгорался он медленно. Первыми пришли звуки – шум двигателя мазурика. Следом за ним, ожидаемое – ощущение полёта. Я не торопилась бороться со всяким-чего: затёкшими руками и гавёной пеленой перед глазами. Иррациональное чувство пофигизма – кто бы ни был сейчас моим курьером, плевать. Никто и ничего не заставит меня сделать то зачем спёрли. Что бы это ни было. Чем это таким ядрёным они меня накачали? Надо бы спросить. Если выживу, конечно. Мне такая бурда пригодится – успокаиваться в стрессовых ситуациях. Треск, хруст – что-то сломалось от удара. – Блин. Ненавижу зеркала, – мужской голос, через минуту молчания. О да, чувак! Как я тебя понимаю! – Ваше высочество, – оу… второй голос тоже… где-то я его слышала. – При всём уважении, но вам нужно успокоиться. Уверен, она очнётся, и всё сделает. – Да конечно, сделает! Какие у неё, блин, варианты? Меня не девка беспокоит, а Сова. Чувство такое, что каждое зеркало, в которое я гляжу, вот, блин, прямо сейчас пойдёт рябью, и он шагнёт из него. Интересная теория, очень уж близка она когда-то мне была. Как показала жизнь – небезосновательно. Интересно, сам блинник понимает, насколько прав? – Так недолго и спятить… – Это ты так шутишь? Не смешно. Если и прощаться с крышей, то явно не из-за какого-то, блин, алкаша. – Так он же завязал? Вроде. Принц ненатурально заржал: – Такие, как он, не завязывают. Просто, к сожалению для моего друга, приходится выбирать: или бухать, или трахать баб. Совмещать эти два увлечения, блин, очень сложно. Тетрарх Совы выбрал второе. Но кто знает, как надолго. Так, – лёгкая вибрация – мы вошли в воздушную границу какой-то тетры, – иди прямо, никуда не сворачивай. Помолюсь-ка я на всякий случай. Не бывает такого всякого-чего, в котором молитва будет лишней. – Что она, не очухалась? – Да нет вроде. – Ладно. Смотри за ней. Звук открытия двери навороченного, как у мужа, мазмобиля. И ещё один. Какое-то время я прислушивалась, пока не убедилась:  я одна в салоне. Наконец, рискнула открыть глаза. Не шевелясь, максимально огляделась: да, транспорт не из дешёвых. И ничего, в зоне моего доступа. Ни любезно оставленного пистолета, или ножа, или, на худой конец, биты. Ну и жадюга же этот пекарь! Только шариковая ручка закатилась под сиденье, и какой-то гавёный буклет с пареньком в кожаных трусах и маске. Во даёт. Перевела дух и подняла голову. И почти встретилась взглядом с… Мислав? У мазурика стоит бывший охранник Совиных? Он скользнул по мне невидящим взглядом и отвернулся. Не заметил? Упустил? Плевать! Я сцапала ручку, намертво сжала своё оружие – помирать, так биться до последнего! Внезапно стала отъезжать дверь. Тёплое, ласковое прикосновение к моей шее, вместе со старым, почти забытым запахом. – Как видите, она жива, – принц, – принесите артефакт, она сделает, что должно, и мы улетим. Он с трудом перекрикивает ветер, – в городе, среди высоток, так сильно не дует. – О чём вы, голубчик? Какой такой артефакт? – Стефане Вороновой можно давать премию, за лучшую роль идиотки. – Не прикидывайтесь дурой! Или вы хотите разделить судьбу своего сына? – И сейчас понятнее не стало. Вы, молодой человек, что-то путаете, и меня хотите запутать. Моего сына казнили за религиозную пропаганду. Как же я могу повторить его судьбу, если каждая собака на Вороне знает, что, попов, я на дух не переношу? А на ладан у меня вообще – аллергия. Вот как у внучки. У неё это наследственное. Видать, бедняжка прошлась, всё же мимо церкви, а я ей говорила… – Что вы несёте! Не стройте из себя умалишённую! – А за это у нас нынче, тоже казнят? – удивление, не замутнённое пониманием всякого-чего. – Вы прекрасно поняли, о чём я. Был бы тетрарх, а статья для него найдётся. Император не станет терпеть в кругу тех, кто не согласен с его политическим курсом. – Я сова. – Что? – То, голубчик, что я не выношу утро, а утро не выносит меня. И я ни слова не поняла из всего того, что вы мне тут нагородили. Венценосный блинник хотел ответить, я услышала звук, но его заглушил пронзительный свист. Секундная тишина, и: – Старая дура! В мазурик, быстро! Мазмобиль покачнулся – кто-то запрыгнул. “Всё, что ни попросите в молитве с верою, получите”. Я открыла глаза, и, как только он сел, подхватилась и ткнула ручкой ему в глаз, выпрыгивая из клетки в настоящую вакханалию! Рёв принца только придал мне ускорения. Сначала я увидела огромных псов вдалеке, они мчатся на нас с диким лаем, со всех сторон, целая свора. От них ускакал пекарь? На земле лежит зеркальце, из которого выходят люди, и все они с одним лицом. Одеты по-разному, отличаются фигурой, но посмотри, определи с виду, кто из них настоящий Влад? Точь-в-точь одинаковые, каменные лица со следами от порезов и кровоподтёков. Все присутствующие оцепенели, глядя на Владов. Чтобы не сойти с ума, как-то устоять, я схватилась за крестик. Закрыла глаза, готовая быть растерзанной этими монстрами. А совинский отряд, не обращая никакого внимания на собак, стал действовать. Оторопело я наблюдаю, как двое первых обезоружили гавёного принца, уложили его мордой в душистую траву. Счастливчик! Останется живым – всю жизнь будет нашу травку вспоминать! Остальные восемь окружили нас, замкнув в кольцо, стали спинами. Пока, покачиваясь, из зеркала не вышел последний. Он оглядел меня, шагнул к Миславу. Пекарскому охраннику пришлось перекинуть чувака, которого он держал под дулом, в другую руку. Чтобы не стесняясь всякого-чего пожать руку моему мужу. – Терха Воронова, – Влад прижал руку к груди и глубоко поклонился. Та ответила таким же жестом, поднесла ко рту пальцы и коротко свистнула – собаки, как бежали, так и сели на задницы. И такая тишина, что я отчётливо услышала, как мимо меня пролетела муха. Даже ветер стих. – Что? – в ответ на мой немой вопрос, – новое хобби. Последние лет двадцать пять, здесь, знаешь ли, скука смертная. Нет, я всё понимаю, но дрессировать овчарок? – Да и что они пожаловали, не дождавшись обеда. Ты же знаешь, я… – Не выношу утро, – сказали мы одновременно, и я бросилась в распахнутые объятия. Уткнулась в цветастую блузку, вдохнула поглубже. Перебралась к родному, испещрённому морщинами смуглому лицу. Расцеловала, стараясь попасть в каждую морщинку. – Терха Воронова? Могу ли я попросить вас ещё об одной услуге? – Влад дождался милостивого кивка и продолжил: – вам по силам запереть Ворон на какое-то время? – Уже. Где-то с сутки на Ворон и комар не пролетит, – Стефана чуть качнула седой головой. – На больше не удержу барьер. – Этого хватит, – муж посмотрел на меня. А я поняла то, что осталось невысказанным – ему нужно перевести дух. А где-то через час мы сидели за простым, покрытым лаком, деревянным столом. Я уже перекочевала от одной бабушки к другой. Принц, связанный, как и я, недавно, без всякого-чего отправился в подвал. Оказалось, его там с нетерпением ждут его же братья по ордену, которых он отправил для устрашения пожилой терхи. – Надеюсь, они не обижали вас? – Влад перевёл взгляд на Анку, которая всё никак не отпустит моей руки. Все взгляды скрестились на мне, когда я шмыгнула носом. А как было удержаться? Мы же, сейчас, как та самая, одна семья! – Да какие обиды, – бабуля тяжело вздохнула, продолжая улыбаться, – уж что, что, а терпеть мы умеем. Жизнь научила. Пойду поставлю картошечку, Сашеньке надо носик погреть… – Тем более, ты сдержал слово, – продолжила за сестру Стефана. – Признаться, когда ты сказал, что всё решишь, что нужно только дождаться, пока все мухи слетятся на мёд, я не поверила, но теперь вижу, что с тобой можно иметь дело. Да и вели они себя прилично, не хамили, не давили. Преимущественно молчали. Я тихо хмыкнула. – Скоро прибудут четыре мазмобиля. Там мои люди. Можно их пропустить? Бабушка согласилась. С тяжёлым скрежетом Влад подвинул мне тарелку с фруктами. Я её отодвинула и полезла снова в казан, положить добавочки плова. Анка меня опередила, бросила, что делала, раскудахталась: – Ну что ты, деточка! Сиди. Сиди, отдыхай! Я сама похлопочу. Влад тоже попал под раздачу. Бабули хоть и вели себя дружелюбно, но не сказать, чтобы они приняли Совина, как своего. Чувствуется если не напряжение, то некоторый официоз, как он только уживается с таким показным радушием? – Прибыли ваши люди, – Стефана на секундочку прикрыла глаза. – Четыре мазурика, всего одиннадцать человек. – Это они, – Влад достал мазфон, уткнулся, быстро печатая. – Вашим людям понадобится… – Нет, они разместятся в мазмобилях. – Как скажете. Сирила, покажи, пожалуйста, тетрарху его спальню, – терха кивнула девушке. На Вороне нет слуг. Но есть много тех, кто с радостью помогает терхе по хозяйству. – Мою спальню? – у Влада покраснели кончики ушей. – Не собираетесь же вы спать вместе с моей внучкой? Здесь? Вы, осмелюсь напомнить, присылали письмо с запросом о разводе. И таким тоном она это сказала… ну прямо оскорблённая императрица.