Глава 9. Губами к его губам

9 лет назад. – Эта дрянь меня в могилу сведёт! Дмитра, дочка! Дочка, которая шлюшка-лизоблюдка, через секунду оказалась рядом с умирающей матушкой. Я даже бровью не повела. Пошла дальше, оставила их вздыхать. – Не обращайте внимания на мою драгоценную свекровь. Слаба здоровьем, вот снова где-то хватанула сквозняка, – я подхватила клиентку под локоток, ускорила шаг. Не то, чтобы мне было дело до гавёной терхи… просто не хотелось портить собственно принятые стандарты сервиса. – Вы запомнили? Хорошо запомнили? Ослабьте напор, найдите хобби: начните вязать, запишитесь в книжный клуб, прикиньтесь, будто вам безразлично, что и как делает ваша дочь. Вот увидите, только так она встретит свою судьбу. Мы уже подошли к воротам. Охрана не шелохнулась. – Всё запомнила. Это ваша свекровь, значит, вы… – синий чулок в огромных очках с линзами такой ширины, что ими можно хоть гвозди заколачивать, уже забыла, зачем ко мне явилась. По правде, я долго не хотела её принимать, но сдалась под натиском обстоятельств непреодолимой силы, перед которыми не выстоят даже самые стойкие из нас. Денег. – Жена будущего тетрарха. Она прикрыла рот ладошкой: – Расскажу девочкам на работе – не поверят! Она уже не помнит ни про дочку, которой сама же и не даёт спокойно построить личную жизнь, ни про фотку, по которой приходит ко мне гадать, во второй раз. Сама её дочь – умница, не верит в гадания. Наш человек. А мамашке надо как-то развлекаться. А как ещё ей это делать, если своей жизни нет? Жизнью подружек с работы долго не пропитаешься, когда они такие же грымзы, как и ты, вот стерва и пьёт кровь собственной, не удивлюсь, если от святого духа зачатой, дочери. Контролирует каждый её шаг и пытается научить уму-разуму. – Вот моя визитка, – протянула ей карточку с нарисованной колодой карт, и коротким перечнем услуг. Точнее, услуга всего одна – гадание, но формы… тут уж я дала фантазии раздолье. Какая разница, куда смотреть: в чашку, чужую кожу или карты? Если всё равно, больше, чем скажет мне сам человек, я ничего не узнаю. – Терха Совина, – прочитала она на карточке с придыханием. – Надо же, сама терха, и гадает. – Именно! Собственной персоной! Наша семья: мой свёкр, свекровь и муж, мы хотим быть ближе к народу. Я немножко подтолкнула её к двери. Это представление может длиться вечно, но у меня ещё дел по горло! До неё приходила девчушка, и что-то мне в ней не понравилось. Она ищет знахарку, так как услуги врача ей не по карману, но даже мне очевидно: ей бегом нужно бежать в больницу. Всё, что я могла, это взять её кровь в пробирку, сказала: нужно для ритуала, вот теперь мне нужно успеть снести её в лабораторию. Боюсь, девчонка может и не дождаться. – Терха? Как только я распахнула калитку в воротах, сразу попала в гостеприимные объятия наряда жандармерии. Ну вот чего они так? Нормально ж живём, могли бы уже привыкнуть! – Всего доброго! – напутствовала грымзе и развернулась к жандарму. Как там было… “возлюби ближнего своего, как самого себя”! Счастливчики вот они, тут как тут. – Ай, золотой! Ай, яхонтовый! – обрабатывать двоих сразу всегда сложнее. Тут приходится подключать и женщину, и Воронову, и всё одновременно. Не то, чтобы я так уж была уверена в своей внешности, но улыбаться – точно никогда не помешает! – Заходи, касатик! Позолоти девушке ручку, всю правду расскажу, ничего не утаю. Служивые переглянулись, синхронно сделали шаг назад. Я откинула волосы, предварительно хорошенько ими тряхнув, ступила на них: – Что ж вы, морэ? Аль забыли, что вас привело? Ребята, явно в замешательстве. – Вы… живёте здесь? – Живу, ай, живу! – голосила я, заламывая руки, – заходите, гости дорогие! – Мы… нам поступил сигнал, вызов, что на территорию особняка проникли посторонние… – Как? Кто? – ужаснулась: ах, как страшно! – Вы… – другой взглянул на первого, вытер лоб ладонью: – вы можете как-то доказать, что находитесь здесь законно? – Ай, да, конечно! – из декольте я выудила чип-паспорт, протянула его полицейским. Они только вставили карту в свой терминал, как: – Терха… Терха Совина? – Ай, я! Заходите, гости дорогие, коль пожаловали! Живём мы небогато, но отобедайте чем Бог послал. Вообще, это уже моя любимая роль: невменяемая крестьянка с Ворона. Я не анализировала, почему – плевать на причины, но именно это моё амплуа, здесь, на территории дома тетрарха, шокирует больше остальных. А шок – это по-нашему! – Терха, вы… – Ай, я! Не хотите проходить, давай, позолоти ручку, я тебе здесь всё расскажу, по руке всю твою судьбу прочту… – Терха, мы… – второй попытался чуть громче, ну куда им, я тоже наподдала децибел. – Что было, что будет, чем сердце успокоится, а ежели платить не хочешь, то и… – Терха! Есть кто-нибудь… Из взрослых? – И без руки вижу: ждёт вас обоих дорога дальняя, – пилить вам в свой участок, – печальная, – без задержанных, – да дом казённый! Первый дёрнул второго за рукав рубашки, кивнул на служебный мазурик. – Всю судьбу прочту, а ежели карты разложу… Свалили. Мазурик взмыл в воздух, не успел мотор нормально прогреться. – Ты! Ты! – стоило мне перешагнуть порог, в меня упёрся ярко-красный ноготь. С пальцем, разумеется. И, к сожалению, со всем прилагающимся в виде шлюшки-тварюшки. – Тетрарх приехал! Господин Совин ждёт тебя в кабинете! Она не приближалась ко мне ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Подозреваю, рука ещё помнит, каково это, когда из неё торчит вилка. Один раз, она попробовала забыть, месяца три назад. Сучка воспользовалась тем, что моя обожаемая свекровь, как всегда, валялась в припадке мигрени, а свёкр отсутствовал. Муж… они только что порезвились у бассейна. А так как игрища их уже давно не проходят без спиртного, муж остался спать в шезлонге. Идеальные отношения – Влад любит вино, вино любит Влада, а стоит им встретиться, их взаимная тяга друг к другу преодолевает все преграды в виде бренного мира. Как итог – будущего тетрарха легко можно увидеть невменяемым в самом неожиданном уголке дворца. Как только не утоп ещё, Хорёк. Я тогда только вернулась из налоговой. Наше противостояние с достопочтенным семейством проходило энергично и интенсивно. Они энергично стучали на меня, я интенсивно отбивалась и доказывала, что у меня всё чин по чину: оформленная самозанятость, гадальный салон по месту регистрации, чистая выручка с налоговыми отчислениями. Наличие салона на территории их усадьбы, бесило моих добрых домочадцев неимоверно, но что они могут? Я член семьи, зарегистрирована в их доме, работаю, плачу налоги – святее всех святых! То, что овца пьяная, я поняла не сразу. В отличие от Влада, эта стерва умело прикидывалась вменяемой, тогда как моего муженька часто волоком волокли с затянувшихся ужинов. Нет, мы тоже выпивали по праздникам. Стефана – там понятно, она никогда и не искала повода. Анка же спиртное не любила, но в папин день рождения, она всегда наливала мне и себе по полрюмочки пшеничного вина. Просто сколько нужно сидеть за столом, чтобы так надраться – для меня загадка. Всё было банально и некрасиво. Тварь, возомнившая себя здесь, пусть ей и дали на это добро, хозяйкой, оглянулась, убедилась, что в коридоре никого, кроме нас с ней, нет. – Никак не уберёшься! – прошипела змеёй. – Не поверишь, я бы рада, только вот незадача – не пускают! – Оборванка! Всё надеешься, тебя заметят, что Влад обратит на тебя внимание! – Какой Влад? Это ничтожество, твоя ручная безвольная скотина, бухающая каждый день, лишь бы свалить из реала? Дмитра, дочка, посиди с Владом, чтобы он не захлебнулся собственной блевотиной, – передразнила я Марию – мать его. – Да я жду не дождусь, когда нас, наконец, разведут. – Да мне-то хоть не ври! – она приблизилась на шаг, рассчитывала испугать? Очень зря! Мне уже давно не страшно! – Думаешь, я не вижу, как ты лезешь из шкуры вон, чтобы он тебя заметил? Сняла свои платки! Принарядиться пытаешься! – Не будь идиоткой! Хотя, что с тебя, тупорылой шлюхи, взять! Я не успела закончить фразу, как она накинулась на меня, вцепилась в волосы. Мне с трудом, превозмогая боль, удалось освободиться, повалить её на пол и оседлать. Несколько раз даже удалось приложить её затылком о мрамор пола, как сбежалась охрана. Никакой справедливости! Уроды гавёные! Ещё по инерции, я брыкалась и отбивалась в руках у Мислава, когда поняла: мне сейчас, в эту минуту, нельзя останавливаться, нужно что-то делать, стоит только затихнуть, польются слёзы, они уже подкатывают, при виде, как бережно помогает Дмитре второй охранник, с каким беспокойством в глазах смотрит на неё свекровь, как она кричит: – Убери дрянь отсюда! Вон! Не плакать! Не плакать! Думай о хорошем, думай о Вороне, бабушках… Господь Всемогущий! Сейчас точно зарыдаю! Мислав втащил меня в гостиную, даже не знаю, в какую, встряхнул за плечи, поставил на ноги. – Успокоились? – рук не убрал – начеку. Я сперва кивнула, потом замотала головой, а потом, неожиданно сама для себя, прижалась губами к его губам. Мой первый поцелуй! Всё произошло так быстро! Я сама не поняла, как это сделала и зачем, только когда открыла глаза, встретила его ошарашенный взгляд. Плакать расхотелось. – Я… мне… простите! Не знаю сама, как так вышло! – отшатнулась от него. Глаза охранника бегали: пол – окно – диван – снова пол. Смотрел куда угодно, но не на меня. Тогда я бросилась из гостиной и бежала до кабинета свёкра со странной смесью стыда и отчаянной гордости внутри. Я забыла, что послужило причиной, но грело главное: я целовалась! С мужчиной! Пусть охранником, но Мислав очень хорош собой. Не так, конечно, как Влад, но тоже ничего, хоть глаза и узковаты. Сама поцеловала! В губы! Не то что девчонки, которые учились целоваться на огурцах! Мислав-то настоящий, а не всякое-чего! И вот о ком, так это о Миславе я тогда думала в последнюю очередь. Даже целуя другого мужчину, я думала о проклятом Хорьке: на тебе! Выкуси! Жена будущего тетрарха целуется с охранником! Как вышло, что в тот день мне даже не закралась мысль, какой грех перед Господом я совершила, целуя постороннего мужчину? Вот и сейчас. Вошла в кабинет, все уже в сборе: тетрарх, терха, приживалка. – Как ты объяснишь сегодняшний скандал? А! Вот что я сделаю! Ноги дрожали, как и руки. Да я вся внутри тряслась, когда не спеша прошла к кожаной софе, и приземлилась с размаху, ничуть не заботясь о соседке – Дмитре. Та успела отскочить, ради своего же блага. – О чём вы, дорогой папа? Его перекосило! Я услышала, как он выдохнул. Слава Господу, они и не подозревают, чего, каких сил мне стоят эти выходки: называть их так, искренне в душе, прося прощения у родителей. – Не называй меня так! – Как? Па-па? Почему? Мы же одна счастливая семья! Такие чудесные родители, ваш прекрасный мальчик, и целых две невестки! – Что ты сегодня устроила? Снова! – Я? – я аж за сердце взялась. – Ты снова вызвала полицию? Тебе мало? Тебе всё мало? Мало нам позора из-за тебя? Не, это даже как-то обидненько. Всё вот это всякое-чего – с позором и остальным – то моё. А это, с полицией – не моё. У меня вообще начинается какая-то аллергия на синюю форму жандармов. – Зачем мне вызывать полицию при своей клиентке, – послышался смешок от Дмитры, – портить себе репутацию? – Мария! – Что? А? – встрепенулась мать. – Кто вызвал наряд? – Кто вызвал наряд? – я заржала на весь кабинет. Она, свекровь, всегда так забавно смотрит мужу в рот. Как по волшебству, стоит появиться тетрарху, и терха становится тупорылой идиоткой. – Да она вызвала, кто же ещё! – с этими красными ногтями пора уже что-то делать. Чтобы не тыкались в меня каждое всякое-чего. Я встала, продефилировала к столу тетрарха, по дороге открыла историю вызовов на мазфоне. – Это мой. Но вы обязательно посмотрите у неё. – Дмитра? – Дмитра! – Мария сегодня просто делает мой день. – У меня нет времени разбираться в ваших склоках, – что и требовалось доказать. А он только на секунду глянул в её мазфон. – Хватит скандалов! Хватит публичности! Вы не понимаете, что вы делаете каждый раз, привлекая внимание общественности своими концертами? Короночкой стал ввалившийся в кабинет полуживой Влад. – А вот и гвоздь программы! Дмитра с Марией наперегонки кинулись его подхватить. Он попытался что-то сказать, вышла невнятная каша. – Уберите отсюда это ничтожество! – свёкр долбанул кулаком по столу. И не понимает же, что сам Господь велит Хорьку быть ничтожеством, когда на него родной отец смотрит с таким презрением. – Вот видите, а мне вы даже котика не даёте завести, так его хоть к лотку приучить можно, – я обогнула прелестную инсталляцию, и уже из коридора крикнула: – Шалава! Твоё животное здесь нагадило. Приберись за ним. И как мы не услышали вазу, что этот Хорёк ухитрился разбить. Такими темпами, в этом дворце скоро всё придётся приколачивать. Улыбнулась Миславу, который подобрался у двери – только недавно я научилась нормально смотреть ему в глаза, без паники и стыда. Всякое бывает, – психанула девушка, нечего теперь всякое-чего! А что делать, если жизнь такая – нервная. Только захлопнув дверь своей обители, я смогла выдохнуть и позволила себе спустить с лица улыбку. Страдание – вот, что это. Когда твой мозг, не обрабатывая всё то, что с тобой происходит, пускает это всё прямо в сердце, по своему прямому каналу. И плевать он хотел, рациональное чудовище, выдержишь ты, или эта боль свалит тебя с ног прямо сейчас. И в который раз я проревела белугой полночи. В моменты, когда казалось – всё, не осталось больше слёз, они лились с новой силой. Однажды Пётр спросил у Него: “Господи! сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? до семи ли раз?” Он ответил Петру: “не говорю тебе до семи, но до седмижды семидесяти раз”. Когда-нибудь и я смогу. Хотя бы один. Только под утро я вспомнила о почте, высунула руку в окно, так и есть – записка, развернула маленький листок и прочла: “я такого мазурика собрал! хочешь, покажу?”. Наши дни – А она такая радостная, потому что ей хватает секса? – я очень сильно прижалась к своему работодателю, пока он не успел и рта открыть, чтобы представить меня своему благочестивому семейству и другу семьи. Так сильно прижалась, потому и спросила это тихо-тихо, в самое ухо. А обвила его плечо, чтобы удобнее было тянуться – где я, а где ухо. Хотела ещё и пальцы переплести, но передумала, ещё заподозрит всякое-чего. Хотя чего он, Хорёк, заподозрит? Его я только слышала – слышала тяжёлый выдох носом, слышала даже, как хрустнули костяшки Совинских пальцев, как он сглотнул. Всё это я затеяла лишь для одного зрителя. И я получила свой первый приз. Она даже не заметила, что я на неё смотрю. Она смотрела только на руку своего любовника, которая, словно получила карт-бланш, обвила мою талию. Дмитра тяжело выдохнула и резко опустила голову так низко, что шеи не видно. – Это Саша, моя жена. Я вам о ней рассказывал. Теперь она будет жить здесь. Интересная у него подача! Не знай я о том, что он не знает, точно подумала бы, что он знает. А если бы я только подумала, что он знает… Тетрарх, естественно, приветствовать меня не вышел – вот ещё, много чести. Драгош улыбнулся искренне, широко. Салоежка чуть уже, но, дружелюбно, на первый взгляд. Ладно, поживём, увидим. Дмитра последняя кивнула мне, всё так же силясь улыбаться. Очевидно – хорьковская подстилка знает не понаслышке – не всякий секс во благо, случается такой секс, который и из ангела сделает мегеру. И мне вот что интересно: кто-то видит эту её улыбку, кроме меня? Понимает, насколько она фальшивая? – это можно было бы понять, если бы на неё кто-то смотрел, но пока же, звездой на этой сцене была я. Стыдно ли мне, что я вдохнула поглубже, и не прекращая улыбаться, вошла в распахнутые охраной ворота? – Ничуть. Это был реванш. Пусть и временно, но я намерена пожить в доме тетрарха Совы как невестка! Главное, чтобы они не поняли, что я и есть эта невестка. Влад проводил меня в спальню – ту самую, в которой когда-то жил с Дмитрой. – Пойду раздам цу, Тыковка, что ты любишь? – Когда меня называют по имени. – Саша, предпочтения в еде, напитках? Особенности твоего распорядка дня? Возможно, есть что-то, без чего тебе не будет здесь комфортно? Или, наоборот, что-то не понравилось в доме? Вы, его жители. За исключением Драгоша, пожалуй. Но вряд ли вы свалите? – Мне не нравится эта спальня. – Твою мать. Мы же это обсуждали! Я же говорил, что не собираюсь… Сам дом, эта встреча… Возможно, я так сильно попыталась переиграть то своё прошлое… хоть для себя, лишь на секундочку – иначе своё состояние объяснить я не могу. Подошла к Совину: такому напряжённому, чуть злому, но не равнодушному, тому, который сейчас пыжится заботиться обо мне, пусть и ради того, чтобы однократно поиметь. – Мне не нужна отдельная спальня. Просто я не хочу жить в этой. Мне всё равно, что есть и пить. Никаких просьб у меня нет, просто мне не хочется спать в этой комнате. Я здесь ненадолго, давай пока поживём в другой? – Поживём. В другой комнате, – проговорил медленно, кивая, не сводя с меня взгляда, потянулся к панели умного дома, чтобы нажать кнопку – вызвать прислугу. Не делая резких движений, ступил ко мне ближе. Я прекрасно понимаю, что он хочет сделать. Понимает ли он, что раскинул плечи, руки, закрывая мне проход? Как будто мне семнадцать. Как будто только что я прилетела на Сову, только что меня встретил жених, и он ждёт нашей свадьбы не меньше меня – Влад влюблён и не скрывает этого. Любуется мной, не стесняясь, пытается очаровать, а сейчас, привёл в нашу комнату, где мы будем очень счастливы. Всю жизнь, до конца наших дней. Радость, лёгкость, ощущение молодости – что бы я ни сделала, что бы ни произошло, мне семнадцать, а впереди такая долгая, длинная жизнь, если оступлюсь, я успею всё исправить. Поцеловала я его сама. Так, как, наверное, могла бы целовать только в семнадцать лет: беззаботно – не думая о последствиях, нежно – неумело, со всей любовью девочки, которая только могла быть в ней, в семнадцать лет. Он нежно обхватил моё лицо, пришлось запрокинуть шею, тянуться к нему, и, Господи, как же хотелось дотянуться! Эта семнадцатилетняя девочка не знала, какое это удовольствие с ним целоваться. Она, сейчас, была подхвачена какой-то сумасшедшей, бесшабашной весёлостью. И даже не поняла, как поцелуй оборвался, и она стояла, вжатая в грудь мужа, слушая бешеную, радостную скачку его сердца. – Дмитра? Какого хрена? – Влад обнял меня, не давая посмотреть, что происходит. – Я… Влад, ты звонил… – Звал горничную! Твою мать! Он развернулся со мной, ослабил хватку. Теперь я стою на его месте и смотрю в зеркало: на сияющую себя и придавленную дверным косяком Дмитру. Она вообще не шевелится, замерла на пороге. – Я… ты… мне… – Твою мать, что тебе надо? – Ты говорил, что у вас просто договор! Что тебе нужно найти какую-нибудь нищебродку, чтобы сыграла чернуху перед императором! – да, вот про это семнадцатилетняя девочка забыла. – Ты не говорил, что между вами что-то есть! Возмущается, прямо как первосвященники, при которых славили Сына Божия. Он пытался меня удержать – куда там. Я сумела извернуться, чтобы он меня не касался. – Ты серьёзно? – я видела только затылок, только спину и зад Влада, но… – ты серьёзно, хочешь, чтобы я сейчас застыдился и отчитался? – он сделал к ней ещё шаг. Взгляд Дмитры забегал, она пытается найтись с ответом, но не может. – Влад, я… – Вышла. И попробуй только ещё раз зайти в мою спальню без стука! Дмитра дёрнула головой, как от удара, но я-то видела, он её не бил, развернувшись, она быстро ушла, чуть не побежала. Какое-то время он не поворачивался. Спокойно закрыл распахнутую дверь, повернул замок. Когда он развернулся и посмотрел на меня, его глаза сияли – Хорёк улыбался так, как умеет только он. Быстро сунул в карманы брюк руки, сжатые в кулаки: – Дмитра несколько болезненно переносит наш разрыв, но тебя это не коснётся. Надо же, то есть, он даже не попытается оправдываться? – Ты уверен, что она знает, что вы порвали? – я шагнула от него. От белобрысого и долговязого Хорька. Секунду назад он растерял последние схожие черты с тем парнем, что смотрел на меня с плакатов. – Ты уверена, что хочешь обсуждать Дмитру? В чём я уверена, так это в том, что не знай я её, моя жизнь была бы другой. – Не хочу. Но кое в чём она права: у нас договор. И я не стану усложнять себе жизнь связью с тобой. – Вообще-то, все считают, что связь со мной – это привилегия. – Слава Дмитры Константинеску мне не нужна. Я слишком не люблю внимание, чтобы стать второй любовницей Влада Совина. – То есть, продолжения не будет? – Продолжения не будет. Один библейский царь как-то сказал слугам, про незваного гостя: “возьмите его и бросьте во тьму внешнюю; там будет плач и скрежет зубов”. Ты, Хорёк гавёный, проспал всё то время, пока твоя гавёная семейка давила меня. Я сама ступлю во тьму, пройду сквозь плач и зубной скрежет. И когда я раздавлю тебя, мне не должно быть ни жалко, ни больно.