Глава 16. Я

Воздух в квартире Кати загустел, словно наполнился невидимыми кристаллами льда, о которые резались мысли. Я сидела, обхватив голову руками, пытаясь поймать скользкие, ускользающие тени. И вдруг картинки в сознании ожили, сменяя одна другую с калейдоскопической скоростью.

Ольга.

Имя всплыло из глубин, как чёрная, маслянистая лужа. Я не помнила её лица — лишь смутные очертания: слишком яркая помада, чёрные, как смоль, волосы, насмешливый прищур глаз. Мы почти не общались. Один разговор по телефону врезался в память огненной бороздой.

После того чудовищного разговора о «враче» Макс изнывал. Он звонил, писал, клялся в любви, говорил, что с ней всё кончено, что это была ошибка, за которую он ненавидит себя. Его голос был хриплым от слёз и бессонницы. И в тот день я решила позвонить ему в обеденное время. Он всегда обедал в одно и то же время на работе и когда я была на выходных и родителей не было дома, то он тайком пробирался ко мне. Я стряпала что-то простенькое, а он уплетал за обе щеки, смешной и голодный, а я смотрела на него и чувствовала себя не девочкой, а женщиной, которая может накормить своего мужчину. Это был наш маленький, священный ритуал. Сегодня у меня был выходной и он знал об этом . Но он не пришёл. И я, подавив тревогу , ведь он упоминал, что разрыв с Ольгой грозит «проблемами», набрала его номер.

Он долго не отвечал. Я слышала лишь длинные гудки, отдававшиеся в висках учащённым стуком сердца. Уже собиралась бросить трубку, когда связь наконец установилась.

— Да-а-а… — протяжный, сипловатый, откровенно ядовитый женский голос проник в ухо. Я никогда не слышала её голоса, но узнала мгновенно. Это была она. По коже побежали ледяные мурашки, сковывая дыхание. — Привет, Сашенька!

— Оля… — прошептала я, и мои губы онемели.

— Ну конечно, кто же ещё, — она тянула слова, смакуя каждое, упиваясь своим превосходством, которое чувствовалось даже через километры расстояния .— Максимка в душе, не может подойти. Пришёл на обед. Что-то хотела?

Он пришёл к ней. На обед. Наш ритуал. Наше тихое, украденное у мира счастье. Он разделил его с ней так легко, как будто вчерашние клятвы о том, что она ему противна и он больше никогда её не увидит, были просто пустым звуком. В горле встал ком боли и ярости.

— Нет, ничего особенного! — я заставила свой голос звучать ровно, спокойно, даже слегка небрежно, собрав всю волю в кулак. Но внутри я видела её злорадную улыбку так же ясно, как если бы она стояла передо мной.

— Что-то передать? — её голос стал сладким, липким, как испорченный мёд.

И тут во мне что-то щёлкнуло. Откуда-то из самых глубин, из резервуаров гордости, о которых я и не подозревала, хлынула ледяная сила.

— Слушай, да! — сказала я тем же твёрдым, спокойным тоном. — Он звонил, просил, чтобы я отдала ему его старую спортивную сумку. Так вот скажи — не нашла. Да и искать не собираюсь. Пусть покупает себе новую. Сам.

На другом конце на секунду повисла тишина. Я ударила точно в цель — эта сумка была его талисманом с давних времён, предметом наших шуток и споров.

— Хорошо, поняла, — ответила она, и в её голосе впервые появилась лёгкая, сбитая спесь.

— Ну тогда всё, — произнесла я, и в этих двух словах было куда больше, чем прощание. Это был приговор. Отречение.

— Всё, — прошептала она в ответ, и в этом шёпоте было странное напряжение.

— Удачи тебе! — бросила я уже почти весело. — Будьте счастливы!

— Спасибо, Саш! — её голос снова зазвенел фальшивой победой. — Мы непременно будем!

Я повесила трубку и долго сидела неподвижно, уставившись в стену перед собой. Мир потерял цвет и звук. Я не знаю, сколько времени прошло — минуты или часы. Я просто существовала в вакууме этого безжалостного предательства. И сейчас, в квартире Кати, я снова переживала ту немую агонию.

— Сань, ты как? Всё нормально? — встревоженный голос подруги вырвал меня из водоворота прошлого, вернув в натянутую реальность её гостиной.

Я медленно перевела на неё взгляд.

— Я… я помню её. Этот звонок. Каждую интонацию.

— Ну ещё бы! Такое не забывается, подруга, — Катя горько усмехнулась, доливая нам обеим в бокалы виски, хотя я свой ещё не допила. — Я и сама её прекрасно помню. Точнее, помню, что она с вами сделала.

— С нами? — я нахмурилась. — Ты хотела сказать — со мной?

— Нет, Сань. С вами. Обоими! — Катя произнесла это с такой тяжестью, словно каждое слово было гирей. — Он тогда, конечно, сволочь, предал. Но эта Ольга… она была не просто стервой. Она была стихийным бедствием. Такой отъявленной, расчётливой гадины я в жизни не встречала.

— Расскажи, — потребовала я, впиваясь в неё взглядом. Мне нужны были факты, чтобы склеить разбитое зеркало памяти.

— Вы тогда поругались не на шутку, — начала Катя, снова закуривая. — Я помню, как ты ходила, вся чёрная от злости на него и решительно настроенная расстаться навсегда. Такой я тебя раньше не видела. Но потом… как всегда, взгляд потух. Ты улыбалась, шутила, но я-то знала — это оболочка. Внутри ты искала его. Ждала. А он молчал. Потом он рассказал про Ольгу. Сказал, что ошибся, но… он что-то не договаривал. Вёл себя странно. Позже выяснилось, что у неё брат — и весь его «клуб» — местные отбросы, готовые за сестру порвать кого угодно. Она начала давить на него. Сначала угрожала ему. Потом… тебе.

— Подожди! — я резко подняла руку, словно пытаясь остановить поток. В висках застучало,а из-под слоя амнезии выползло жуткое, давно забытое ощущение. — Я помню… что-то такое. Я шла домой тёмным переулком… они поджидали меня. Двое или трое. Я помню этот животный страх, холодный пот на спине… Мне чудом удалось улизнуть! И я… я тогда звонила тебе! Прямо оттуда!

— Да, — Катя кивнула, её лицо стало суровым. — Так и было. Но мы с тобой не промах. Ты по моей подсказке разыграла целый спектакль, будто говоришь с отцом, который стоит у окна с ружьём.

— Да, да! Я кричала в трубку: «Пап, я тебя вижу! Со мной все хорошо ! Зачем ты взял ружье?» — слова вырывались сами, вместе с давно забытым адреналином. — Я это помню! — я вскочила и схватила Катю за плечи, тряся её сильнее, чем планировала. — Расскажи мне ещё! Что было дальше?

— Тише, тише, успокойся! — она освободилась от моей хватки, её глаза были полны сочувствия и тревоги. — Ты словно заново всё переживаешь.

— Прости, — я отпрянула, снова опускаясь на свое место. Сердце колотилось как после пробежки. — Просто… это как открыть шлюзы. Эмоции накатывают снова и снова.

— Саш, ты давно прошла через этот ад. Поверь, тебе было ох как несладко. Я спрошу ещё раз, уже в который: ты уверена, что хочешь копаться в этом прошлом? Оно похоронено. Зачем ворошить раны, которые, кажется, уже затянулись?

— Я хочу знать правду, Кать. Я должна, — мой голос не дрогнул. В нём звучала железная решимость, которой я сама удивилась.

Катя сдалась, тяжело вздохнув.

— Ладно. Я так не думаю, но ладно. Дальше… дальше я знаю, что ты была беременна.

Мир снова качнулся. Я невольно вскочила.

— Что?!

— Сядь, Сань. Сделай глубокий вдох. И попробуй… может, ты что-то почувствуешь?

Я послушно села, закрыла глаза, прижав ладони к вискам. Ничего. Только пустота и лёгкая, фоновая тошнота.

— Ты записалась к врачу. Я должна была пойти с тобой… — голос Кати начал дрожать. Она отпила виски, но это не помогло. — Но чёртов автобус сломался. Я задержалась. А ты перестала брать трубку. Как я тогда рвала и метала! Когда нашла тебя… ты сидела на остановке. Одна. Твоё лицо было… восковым. А джинсы… Саш, они были в крови.

Воздух вырвался из моих лёгких со свистом. Я ничего не чувствовала. Ни боли, ни горя. Только леденящий холод, ползущий изнутри.

— Что… что произошло?

— Я не знаю точно. Ты потеряла ребёнка. Врачи сказали — скорее всего, на фоне чудовищного стресса. Меня к тебе не пустили. А ты потом… ты закрылась. Совсем. Не хотела говорить. Ни со мной, ни с кем. — Катя всхлипнула, и по её щекам потекли слёзы. — Я так хотела помочь! Но ты оттолкнула всех. Предпочла горевать в одиночку. Прости меня, что не смогла быть рядом как надо!

— Ты ни в чём не виновата! — я схватила её холодные руки, сжимая их, пытаясь передать хоть каплю уверенности. — Это был наш ребёнок. Мой и Макса. И виноваты в том, что случилось, только мы. Точнее… — во мне снова вспыхнула старая, едкая ненависть. — Он. Только он.

— Нет, Саш, нет! — Катя резко вырвала руки и посмотрела на меня с такой силой, что я отпрянула. — Не ненавидь его! Правда! Твои родители тебе этого не расскажут, они предпочтут молчать до гроба. Но я видела! Я видела вас вместе потом! И я видела как сильно он тебя любит ! Я видела как он смотрит на тебя ! Как дрожит от прикосновений !

— Потом? Какое «потом»? Он же предал меня!

— Он освободился от неё. Просто стал ей неинтересен. Как и многие до него. Она поиграла и бросила. И вы… вы сошлись снова. И были счастливы, как никогда. Твоя любовь после этого стала другой — не такой буйной, но… глубже. Сильнее. Я это видела, Саш! Клянусь!

Её слова не находили отклика в моей пустой памяти, но что-то в них задело какую-то потаённую, спящую струну. Боль не утихла, но смешалась с диким, необъяснимым любопытством.

— Как же он… освободился? — спросила я дрожащим голосом.

— Она просто отпустила его. Надоел. А потом… потом она исчезла.

— Ты сказала — её так и не нашли.

— Да. Никто не знает, что произошло в тот день на плотине. Но Макс… он сказал тогда лишнего. Он был в ужасном состоянии. Весь в крови. И не только в твоей, Саш.

— Что?! — я прошептала, и комната поплыла перед глазами.

— На его одежде была и её кровь.

Ледяная волна прокатилась по всему телу. Я представила картину: тёмная вода, трое людей, кровь, смешивающаяся с дождевой водой…

— И что… что с ним стало потом? — голос мой был чужим.

— У него же отец… Ты же знаешь, какой он. — Точно! Ты не помнишь! — Катя хлопнула себя по лбу. — Его отец… он держал в страхе весь городок. Да и сейчас держит, если честно . Его старший сын, его надежда, разочаровал его. Разочаровал связью с «простолюдинкой». Разочаровал этим громким скандалом, кровью, пропавшей девушкой…

— Где… где сейчас Макс? — спросила я, и по коже снова побежали те самые, зловещие мурашки. — Что отец с ним сделал?

— Чтобы замять историю, спасти фамилию от позора и полиции, он упрятал его. Не в тюрьму. В лечебницу. В частную психушку. Я была у него однажды, через пару месяцев после всего. — Катя закрыла глаза, её лицо исказилось гримасой боли. — Это был не Макс, Сань. Это была пустая оболочка. Он смотрел в стену, не реагировал ни на что. Его накачали таблетками до состояния овоща. Я пыталась поговорить, выяснить, что же случилось — тебя к тому времени уже увезли в столицу. Но он… он был не там. Мне было так больно и страшно его видеть! Я хотела приехать ещё, но его родные выставили жёсткий запрет на посещения. Меня, как и всех, кто мог что-то знать, отрезали.

— Я… я бы хотела его увидеть, — вырвалось у меня неожиданно даже для самой себя.

— Его там больше нет, Саш.

— Что?

— Его выпустили. Примерно… год назад.

Слова повисли в воздухе, густые, как сироп. Мы смотрели друг на друга, и нам не нужны были слова. Все кусочки пазла с громким, почти слышным щелчком встали на свои места.

— Год назад, — повторила я, и это была не просьба о подтверждении, а констатация жуткого факта. — Его выпустили. Перестали пичкать лекарствами. И я… я начала видеть кошмары. Наша связь… она снова ожила. Но почему он душит меня в этих кошмарах ?

Катя молча кивнула. В её глазах читался немой вопрос: «Ты понимаешь, во что это может вылиться?»

— Сань , мне страшно !

— И мне страшно, Кать, — прошептала я, обнимая себя за плечи, словно пытаясь согреться. — Очень страшно. Но я должна выяснить что произошло. И я должна увидеть его. Теперь — больше, чем когда-либо.