Глава 23. Из дневника Саши

Вся эта авантюра с поездкой в такую даль ради «романтики» на палубе корабля мне сразу не понравилась! От неё пахло фальшью и чужими решениями за километр. Уж слишком много было неизвестных в этом уравнении. И главное — всё, до чего дотрагивался отец Макса, несло в себе отраву, портилось, обрастало колючей проволокой обязательств. Так вышло и в этот раз. Я пришла домой под утро, злая как черт, с головой, гудевшей от усталости и гнева. Сна — ни в одном глазу. Поэтому и села писать в надежде что выплесну эту ядовитую смесь обид, неловкости и стыда на бумагу и меня хоть немного отпустит.

Поездка началась с унижения. Макс, неестественно бодрый и суетливый, усадил своего дядю Володю на переднее пассажирское сиденье со словами: «Вам тут поудобнее будет!» Мне же молча указал на заднее сидение где уже сидел он.

Брат.

Я была поражена. Не просто сходством — это было почти мистическое повторение. Та же линия скул, тот же разрез глаз, только взгляд иной — не замутнённый вечной обороной, а живой, любопытный. Он был будто более светлая копия Макса, стёртая временем и другими заботами. Он представился: «Можно просто Дрю. Прозвище с детства, а теперь псевдоним — музыкой балуюсь». Улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли деланности или надменности.

И вот мы поехали. Три часа. Дядя Володя, расплывшись на кожаном сиденье, начал свой монотонный, заискивающий речитатив о том какой его брат (отец Макса) молодец, какая у него жизнь «правильная», какая карьера, и как он, бедный, ему, конечно, завидует. Слушать это было физически тошно. А Макс… Макс поддакивал. «Да-да, дядя Володя, вы правы». Его голос звучал плоским, заученным эхом.

А мы с Дрю… Мы заговорили. Сначала осторожно, потом всё свободнее. Он читал мне на диктофон черновики своих песен — нелепые, ироничные, иногда вдруг пронзительно грустные. Мы смеялись над каламбурами, спорили о музыке, и на эти три часа заднее сиденье стало островком нормальности в этом нелепом путешествии. Я чувствовала, как расслабляюсь, как забываю о подвохе, о скованном Максе впереди. И это было ошибкой.

На заправке, пока дядя ковырялся в салоне, Макс выдернул меня за руку к автомату с кофе. Его лицо было искажено.

Он сказал, что я там разболталась. Спросил, устроила ли я себе развлекательную программу. И всё это — сквозь зубы, шипящим, злым шёпотом.

Я ему ответила. Спросила, а что, по его мнению, мне следовало делать? Молча в потолок три часа пялиться что ли?

А он в ответ заявил, что я могла бы просто послушать.

Ну я и выдала. Сказала, что слушать его дядю, который льёт воду про его же отца — это, конечно, верх увлекательности. Очень тонко, да. Мы стояли, почти упираясь лбами, воняло бензином и его немой, детской ревностью. Скандала не вышло — Дрю вышел из машины, и мы замолчали как по команде. Но настроение было разбито вдребезги. Оставшуюся дорогу я молчала, уставившись в промокающее от дождя окно, чувствуя себя нелепой, обманутой и преданной. Дрю это понял. Он не сказал ни слова, лишь однажды встретился со мной взглядом в отражении стекла — и в его глазах я прочла не насмешку, а тихое, усталое сочувствие. От этого стало ещё больнее.

А потом был шок у кассы. Билеты остались только в «Люкс» да по такой цене, от которой кровь отхлынула от лица. И тихий, сдавленный голос Макса: «Отец… не дал денег. Сказал, чтоб дядю развлекли, а средств не выделил». Он стоял, опустив голову как побитая собака, и в этот момент я возненавидела не его, а того невидимого тирана, который устроил нам всем эту унизительную проверку на прочность. У меня были деньги, но не на такой безумный шик! Зачем? Кому нужна эта показуха?

Дрю (пишу его прозвище и невольно улыбаюсь — он умел быть смешным даже в этой абсурдной ситуации) молча достал свой кошелёк. Мы стояли втроём у стойки как дураки пересчитывая мятые купюры и звонкие монеты, боясь вздохнуть, чтобы не расплакаться от стыда и злости. Хорошо ещё, дядя в этот момент «осваивал территорию» у пирса.

Это был шикарный ресторан на корабле! Наш люкс на носу имел выход на палубу, а столик с диванчиком у панорамного окна подарил нам лучший вид. Шампанское в серебряном ведёрке, канапе на тарелках, как картинка из глянца. Но какая романтика, когда твой парень сидит будто на иголках, бросая на тебя виноватые, а на брата — ревнивые взгляды? Он не разговаривал со мной. Он выполнял ритуал: наливал дяде, поднимал тост за «семейные узы», заставлял себя улыбаться. Я чувствовала себя дорогой куклой, которую взяли на прогулку и забыли. Хотелось выброситься за борт, лишь бы прекратить этот спектакль. Взяла себя в руки, вышла на палубу. Ночь, огни города, размазанные по воде, холодный ветер. Красиво. Пусто.

Обратная дорога стала чистой пыткой. Усталость валила с ног, веки слипались. В какой-то момент я почувствовала, как моя голова тяжело падает на тёплое плечо Дрю. Я дёрнулась как от удара током. «Извини!» — прошептала. Он лишь чуть покачал головой: «Ничего. Спи». Но я закусила губу до боли. Нет. Не дам им повода. Не дам им (этому призраку отца, этому дяде, даже Максу) права думать обо мне ещё как-то иначе. Боролась со сном, будто на дыбе, каждый километр был победой над своим изнеможением.

И финальный акт этого фарса. Вместо того чтобы отвезти меня — ведь мне ближе! — Макс потащил всех к родителям. «На пять минут, Сань, нужно дядю разместить». Эти «пять минут» растянулись в полчаса ледяного ожидания в машине, на рассвете, когда мир был серым и безразличным. Я смотрела на свет в их окнах и представляла как они там пьют чай, обсуждают нашу поездку, смеются. Меня трясло от бессильной ярости. Сколько раз я хваталась за ручку двери, чтобы уйти пешком? Сотню. Но какая-то глупая, вымотанная часть меня всё ещё ждала.

И вот он вышел. Мой «прекрасный» принц. Швырнулся в машину, хлопнул дверью так, что зазвенели стёкла. Лицо — каменная маска злобы. И он начал бубнить, давясь словами: «Дядя… дядя в восторге. Говорит, всё было на высшем уровне. А отец…» Он замолчал, стиснув зубы. «Отец что, Макс?» — спросила я ледяным тоном, уже зная, что сейчас будет больно. «Дядя заметил, как ты с Дрю… болтала. Отец смеялся и сказал , что ещё непонятно, кто из его сыновей с тобой просто… переспит, а кто дойдёт до ЗАГСа. И дойдёт ли вообще кто-то». Он выпалил это не как обвинение, а как что-то дикое, нелепое, что он не может вместить в голове. Но он принёс это мне. Вывалил к моим ногам, как грязный ком семейного белья.

Что-то во мне тихо и безвозвратно щёлкнуло. Не гнев, не истерика. Холодная, абсолютная тишина.

«Останови машину».

«Саш, да ладно, я же просто…»

«ОСТАНОВИ. СЕЙЧАС ЖЕ».

Он резко притормозил. Я вышла. Не хлопнула дверью — закрыла её с тихим, вежливым щелчком. И пошла. Рассветный ветер обжигал лицо. Я слышала, как машина медленно поползла за мной, преследуя. Я не обернулась. Не могла. Если бы обернулась, увидела бы его растерянное лицо за стеклом — и снова, как дура, пожалела бы.

Он написал миллион сообщений. Извиняется. За себя. За дядю. За отца. Клянётся, что сам возмущён. Просит понять, простить, потерпеть еще буквально чуть-чуть.

Но сколько можно? Сколько раз можно подставлять щёку под удары его семьи, прикрываясь его детскими травмами? Когда лопнет это терпение, эта бесконечная жалость, которая уже стала соучастницей моего же унижения? Я сижу и пишу, а меня до сих пор трясёт — но уже не от злости. От пустоты. От страшной, звенящей тишины внутри, где, кажется, только что оборвалась последняя ниточка.