Глава 36. Я

Машина остановилась у знакомого дома, и у меня перехватило дыхание.

Старый двухэтажный дом в центре города, с облупившейся лепниной на фасаде и тяжёлыми дубовыми дверями. Я смотрела на него сквозь мокрое от начинающегося дождя стекло, и вдруг реальность схлопнулась, разорвалась, и сквозь образовавшуюся брешь хлынули воспоминания.

Я не просто вспоминала — я проживала их заново.

Вот я стою у этой самой двери, волнуясь, поправляя подол платья. Макс рядом, берёт меня за руку, его ладонь тёплая, чуть влажная от волнения.

«Не бойся, — шепчет он, — отец просто любит производить впечатление». Я поднимаю глаза и вижу его — того, кого сейчас, возможно, увезла скорая. Высокий, статный мужчина с хищным, цепким взглядом и вежливой, холодной улыбкой. Он смотрит на меня, и я чувствую, как под этим взглядом хочется сжаться, стать меньше, незаметнее.

А вот другой эпизод. Новый год. Ёлка в гостиной мерцает разноцветными огнями, пахнет мандаринами и хвоей, но атмосфера наэлектризована до предела. Макс только что вышел из кабинета отца — бледный, с побелевшими губами, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Я беру его за руку, чувствуя, как он дрожит.

«Поехали отсюда.» — шепчу я. Он кивает, не в силах говорить.

Мы уже у двери, когда отец окликает нас. Я оборачиваюсь. Он стоит в дверном проёме, в руке бокал с шампанским, на губах — та самая улыбка, от которой у меня мурашки по коже.

— Сашенька, вы сегодня просто ослепительны, — говорит он, и голос его звучит бархатно, почти ласково. — Такая красивая девушка. И как это вы умудрились связаться с моим сыном?

Он смеётся, будто сказал удачную шутку. Макс рядом со мной каменеет. А я чувствую, как внутри закипает глухая, тяжёлая обида. Не за себя. За него. За Макса, которого этот человек уничтожает каждый день, каждым словом, каждым взглядом.

— Ваш сын, — говорю я, глядя отцу прямо в глаза, — замечательный. Лучший из всех, кого я знаю. И я счастлива быть с ним.

Я почти физически ощущаю, как Макс выдыхает рядом. Как его пальцы сжимают мои чуть сильнее. Мы выходим в ночь, в морозный воздух, пахнущий снегом и свободой. Едем на залив, где уже собираются люди, где в небо взлетают фейерверки, рассыпаясь золотыми и алыми искрами. В машине тепло, играет тихая музыка, а мы сидим, прижавшись друг к другу, и целуемся, пока за окном взрывается разноцветное конфетти. Это было бесконечно романтично. И бесконечно грустно. Потому что даже здесь, в этой машине, в этом поцелуе, между нами стояла тень его отца.

Я моргнула, и видение исчезло. Я снова сидела в машине, рядом с Андреем. Макс молча смотрел в окно с заднего сиденья. Дождь стучал по крыше, смывая остатки новогоднего волшебства.

Дверь дома распахнулась раньше, чем мы успели подняться на крыльцо.

На пороге стояла она. Елена Владимировна.

Я смотрела на эту женщину, и память снова оживала. Вот она, вечно улыбающаяся, в идеально выглаженном платье, с безупречной причёской, суетится вокруг огромного обеденного стола.

«Сашенька, попробуй этот пирог, я приготовила по новому особому рецепту!» — щебечет она, а в глазах — глубокая, невыплаканная тоска.

Вот она сидит со мной на кухне поздно вечером, когда мальчики уже разошлись, и говорит: «Ты не представляешь, как я рада, что у Макса есть ты. Ты делаешь его живым».

А вот — мельком, случайно — я вижу её в коридоре, когда она не знает, что я смотрю. Улыбка сползла с её лица, обнажив усталую, измученную женщину с потухшим взглядом. Она стояла у окна и смотрела в никуда, и в этот момент я поняла, что она — такая же пленница этого дома, как и её сыновья.

А теперь она стояла передо мной. Постаревшая, осунувшаяся, без той механической, заученной улыбки. В её глазах стояли слёзы, а руки, протянутые ко мне, дрожали.

— Сашенька! — выдохнула она и, неожиданно для всех, бросилась ко мне, обхватила руками, прижала к себе так крепко, будто я была её последней надеждой. — Доченька! Как же я рада тебя видеть! Какая ты стала красивая! Совсем взрослая!

От неё пахло чем-то родным, забытым — ванилью, старыми духами, домашним теплом. И я, не успев подумать, обняла её в ответ. И в этом объятии вдруг растворились годы, боль, амнезия, всё. Я вспомнила, как мы сидели вот так же, на этой самой кухне, пили чай с мятой, и она рассказывала мне о своей молодости, о том, как мечтала стать врачом, но «не сложилось». Я вспомнила, как она гладила меня по голове, когда я плакала из-за ссоры с Максом. Я вспомнила её тёплые, материнские руки, которых мне так не хватало все эти годы.

— Мам, сейчас не время! — голос Андрея врезался в этот момент, грубо, резко, вырывая меня из объятий и из воспоминаний. — Что с отцом?

Елена Владимировна отстранилась, вытирая слёзы дрожащей рукой. Лицо её снова стало напряжённым, встревоженным.

— Его забрали в больницу, — сказала она, и голос её дрогнул. — Кажется… кажется, он отравился. Всё очень серьёзно.

— Отравился? — переспросил Андрей, и в его голосе прозвучало недоверие. — Чем? Он же у нас такой избирательный в еде! Он же устраивает скандалы, если суп не той температуры!

— Не знаю, сынок, не знаю, — Елена Владимировна отвела взгляд. Её пальцы теребили край фартука, и в этом жесте было что-то неестественное, тревожное. — Врачи сказали, подозрение на отравление. Больше ничего не говорят.

— Мне нужно поговорить с врачом, — решительно сказал Андрей. — Саш, я отвезу тебя домой и приеду позже. Хорошо?

— Хорошо, — кивнула я, но мой взгляд был прикован к Елене Владимировне. Я не могла поверить, что она стоит здесь, живая, настоящая. Что все эти годы она существовала где-то рядом, а я ничего не знала. Или знала, но забыла.

Макс молчал. Он стоял чуть поодаль, в тени прихожей, и я не видела его лица. Только напряжённую фигуру, только сжатые в кулаки руки. Он не смотрел на мать. Он смотрел куда-то вглубь дома, в ту сторону, где, наверное, был кабинет отца.

Я уже двинулась к двери, когда почувствовала лёгкое прикосновение к своей руке. Елена Владимировна подскочила ко мне буквально на секунду, пока Андрей отвлёкся на телефон, и быстро, горячо зашептала:

— Я рада, что Андрей заботится о тебе. Я знала, что у вас всё получится.

Её глаза смотрели на меня с такой тёплой, материнской гордостью, что у меня сжалось сердце. Она знала. Она всё это время знала, что мы вместе. И она… благословляла нас?

Я не успела ничего ответить. Андрей уже взял меня под локоть и повёл к машине. Я оглянулась. Елена Владимировна стояла на пороге, маленькая, хрупкая, сжимая руки на груди. Рядом с ней, всё так же молча, застыл Макс. Мать и сын. Два силуэта в свете тусклой лампы над дверью. Две жертвы одного чудовища, которое сейчас, возможно, умирало в больничной палате.

Дождь усилился, превращаясь в настоящий ливень. Я села в машину, и стекло быстро запотело, скрыв от меня этот проклятый дом. Но образ Елены Владимировны — её лицо, её шёпот, её благословение — остался со мной.

«Я знала, что у вас всё получится».

Откуда она знала? И что именно должно было «получиться»?

Я закрыла глаза, и передо мной снова поплыли картины прошлого. Тёплые, светлые, такие болезненно-родные. Этот дом был наполнен не только страхом и болью. В нём была и любовь. Искалеченная, спрятанная глубоко, но настоящая. Любовь матери к сыновьям. Моя любовь к Максу. А теперь — моя любовь к Андрею.

Где заканчивается одна и начинается другая? И есть ли у этой истории право на счастливый финал?

Я не знала ответов. Но чувствовала, что сегодняшний вечер — только начало конца. Или начало чего-то совсем нового.