Глава 37. Я

Я лежала в кровати, уставившись в потолок, и чувствовала, как ночь давит на меня всей своей тяжестью. За окном шумел дождь, его капли барабанили по стеклу, создавая монотонный, усыпляющий ритм, но сон не приходил. Он обходил меня стороной, оставляя наедине с мыслями, которые роились в голове, как потревоженные пчёлы.

Рядом, на своей половине кровати, тихо спал Андрей. Его дыхание было ровным, глубоким — дыхание человека, который вымотался до предела. Он приехал из больницы за полночь, устало опустился на край кровати и долго сидел молча, глядя в одну точку. Я не решалась спросить, ждала, когда он заговорит сам.

— Ничего не понятно, — наконец сказал он, и голос его звучал глухо, надломленно. — Он в коме. Врачи разводят руками. Говорят, похоже на отравление, но чем — неизвестно. Анализы ещё не готовы.

— Отравление? — переспросила я. — Чем можно отравиться так, чтобы впасть в кому?

— Не знаю, Саш. Никто не знает. — Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость. — Мама там, сидит в больнице. Не отпускает его руку. Всхлипывает, шепчет что-то. Я никогда не видел её такой.

Я хотела спросить, не кажется ли ему это странным, но промолчала. Андрей был слишком вымотан, чтобы ворошить эту тему. Он лёг, притянул меня к себе, поцеловал в висок и через минуту уже спал. А я осталась лежать с открытыми глазами, глядя в темноту.

Мысли возвращались к Елене Владимировне. Этот её образ на пороге дома — постаревшая, осунувшаяся, но такая родная. Её слёзы, её объятия, её шёпот: «Я рада, что Андрей заботится о тебе. Я знала, что у вас всё получится». Что-то в этом было не так. Какая-то фальшивая нота, спрятанная глубоко, почти незаметная. Но я чувствовала её кожей.

Она знала. Она всё это время знала, что мы вместе. Но откуда? И почему она так спокойно, так… радостно это приняла? Разве мать, потерявшая для сына невесту, а потом увидевшая эту же невесту с другим сыном, должна радоваться? Должна шептать «я знала» и благословлять?

Я закрыла глаза, и передо мной снова возникло её лицо. Тёплая улыбка, влажные от слёз глаза, дрожащие руки. И вдруг — проблеск, озарение. В её глазах, когда она смотрела на меня, не было горя. Не было боли утраты. Там было… облегчение? Словно она ждала этого момента. Словно я была частью её плана.

Я открыла глаза и уставилась в потолок. Мысли заметались быстрее. А что, если… Нет, это невозможно. Елена Владимировна — жертва. Такая же, как её сыновья. Разве может жертва быть частью заговора?

Но что-то внутри меня, то самое древнее, интуитивное чувство, которое никогда не обманывало, твердило: здесь что-то нечисто.

Я перевернулась на бок и посмотрела на Андрея. В темноте его лицо казалось беззащитным, почти детским. Расслабленные черты, приоткрытые губы, рука, невольно потянувшаяся ко мне во сне. Я любила его. Любила до дрожи, до боли в груди. Но между нами всегда, с самого начала, стояла тень — тень его брата, тень прошлого, тень этого проклятого дома.

Макс.

Когда мы ехали к родителям, он молчал. Сидел на заднем сиденье, уставившись в окно, и за всю дорогу не проронил ни слова. Я чувствовала его присутствие каждой клеткой — этот тяжелый, давящий взгляд, это напряжение, витавшее в воздухе. Кроме той вспышки гнева в кафе, когда они с Андреем едва не вцепились друг другу в глотки, мы так и не поговорили. Не обменялись ни словом.

Но эта связь… я чувствовала её физически. Как ток, бегущий по проводам. Как эхо далекого грома. Когда он смотрел на меня, у меня перехватывало дыхание. Когда он говорил (хоть и не со мной), его голос заставлял мурашки бежать по коже. Это было сильнее меня. Сильнее логики. Сильнее любви к Андрею.

Я сама не понимала, что делаю. Рука сама потянулась к тумбочке, где лежал телефон. Экран вспыхнул, осветив моё бледное лицо в тёмном стекле окна. Пальцы дрожали, когда я открывала заметки.

Тот самый номер.

Я смотрела на него, и сердце колотилось так громко, что, казалось, разбудит Андрея. Одиннадцать цифр. Одиннадцать шагов в пропасть. Я знала, что не должна этого делать. Знала, что это предательство. Но что-то сильнее меня, глубже меня, толкало вперёд.

Я скопировала номер. Открыла мессенджер. Вставила. Палец завис над пустой строкой сообщения.

Долго не решалась. Начинала печатать и тут же стирала. «Привет, это Саша». Слишком официально. «Макс, привет». Слишком фамильярно. Я пробовала разные варианты, и каждый казался неправильным. Пальцы дрожали так, что я с трудом попадала по буквам. В горле пересохло, сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Наконец, собрав остатки решимости, я напечатала самое простое:

«Привет».

Палец на секунду завис над кнопкой отправки. Это был последний рубеж. Последняя возможность отступить, удалить, сделать вид, что ничего не было. Я посмотрела на Андрея. Он спал, безмятежный, не подозревающий, что я стою на краю обрыва.

Я нажала «Отправить».

Сообщение улетело в темноту. Я задержала дыхание, глядя на экран. Секунда. Две. Три. Четыре. Пять.

Три точки. Он печатает.

Сердце пропустило удар, потом забилось с утроенной силой.

«Привет. Кто это?»

И снова эта дрожь. Это замирание где-то в глубине груди. Это чувство, что я делаю что-то неизбежное, что было предопределено задолго до моего рождения.

Мои пальцы, словно живущие своей жизнью, набрали ответ:

«Саша».

Я отправила и замерла, глядя на экран. Три точки снова загорелись. Он печатал. Долго, мучительно долго. Каждая секунда растягивалась в вечность.

Я смотрела на спящего Андрея, на помолвочное кольцо, тускло блеснувшее в свете экрана. А потом перевела взгляд на телефон, где вот-вот должно было появиться сообщение от его брата.

Назад дороги не будет. Я только что шагнула в пропасть. И теперь оставалось только ждать, упаду я или научусь летать.