Эпизод 4: Правда

Марина.

— Марина Юрьевна, нам будет вас не хватать.

Наша директриса заключила меня в объятия и, печально улыбнувшись, села в такси. Ресторан уже давно опустел, летний воздух подталкивал к неспешной вечерней прогулке. Поправив воротник кожаной куртки, я распрощалась со старым коллективом и пошагала по тротуару.

Домой пришла поздно. Открыла дверь, а переступив порог, как и много дней до этого, почувствовала одиночество. Возвращаться в пустую квартиру становилось все тяжелее. Если в обыденной, дневной жизни я ощущала востребованность, любила то, что делаю, то вечером, когда приходила домой, это чувство пропадало. Становилось одиноко. Папа еще два года назад переехал за город. Продав бабушкину квартиру, мы приобрели дачу. Небольшой домик и такой же огородик рядом, и, как только начиналось тепло, отец перебирался туда.

С момента моей последней встречи с Дорониным прошло три года. После тех странных обвинений он исчез. Он и все, кто его окружал. Я так и не поняла, что произошло и что я могла ему сделать. Пыталась выяснить, только все мои попытки оказались безуспешными. Позже Люда просила устроить ей встречу с моим отцом, насколько я поняла, папа помог ей выйти на каких-то значимых в этом деле людей, а Сашкин портрет парочку раз показали по телевизору. Доронин попал в розыск, но вскоре эти кричащие заголовки пропали, как и он сам. Отец ничего мне не рассказал, убедительно намекая, что это просто не мое дело. Сначала я думала, что Сашу посадили, пыталась связаться с Людой, она долго меня игнорировала, но спустя какое-то время все же ответила. Правда сказала лишь, что Доронина нет в стране и мне лучше, больше ей не звонить. Так все и закончилось. За эти годы я больше ничего о нем не слышала, совсем.

Переодевшись, заварив чашку крепкого чая, я не успела сделать и глотка. Костин звонок сотряс все мое напускное спокойствие и тишину дома. Мы почти не созванивались, но в этом году Сашке исполнилось восемнадцать, и он решил пуститься во все тяжкие. Умотал на все лето в горы, жить в палатках и бренчать на гитаре, распевая песни у костра.

Костя беспокоился за сына, я тоже, но мое волнение еще не достигло маниакального апогея.

— Привет.

— Привет, Саня не звонил? Мне уже три дня не отчитывался! — проворчал бывший муж.

— Мы разговаривали вчера ночью, они собирались переезжать на другое место.

— Это ты виновата в его безалаберности, будь я рядом, ни за что бы его туда не отпустил.

— Но тебя не было. Ты работал, — я пожала плечами, делая глоток чая.

— Не начинай.

— Хорошо, хорошо. Все будет в порядке, он сообразительный мальчик.

— Ладно. Наверное, ты права и я зря волнуюсь.

— Не переживай, Кость, позвони ему сам.

— Еще чего. Мы договаривались, что он будет отзваниваться мне раз в два дня. А он, как всегда, нарушает все правила и договоренности. Вот что из него выросло?

Константин еще очень долго ворчал в трубку, обвиняя во всем меня, правда, я его совсем не слушала. Смотрела в окно на горящий фонарь.

— Ладно, если он тебе наберет, обязательно отзвонись мне.

— Конечно.

Закончив эту мучительную беседу, я пошла на кухню. Положила чашку в мойку и включила маленький телевизор, пощелкав по каналам, остановилась на новостях.

Раскрутив вентиль и смочив губку, выдавила из нее немного пены и замерла. Шум воды искажал услышанное, и, бросив все, я прибавила звук громче, неподвижно останавливаясь напротив маленького кинескопа.

Кадры, голос ведущей, завал, число погибших неизвестно. Внутри стало холодно. Пальцы разжали пульт, и тот с грохотом ударился о кафель. На заднем плане вновь зазвонил телефон, но я не могла ответить. Не могла говорить и шевелиться.

Уже позже, выпив валерьянки и уняв дрожь, я набрала Косте. Он орал в трубку, говорил ужасные, страшные вещи, и мой самоконтроль летел к чертям. Чувство вины давило на плечи, заставляя пригнуться к земле. Я твердила себе, что ничего еще неизвестно, ничего. Возможно, его там не было, но телефон постоянно был недоступен. Каждый мой звонок сопровождался одной и той же фразой. Меня ломало на мелкие осколки, к утру сил не осталось совсем. Я плакала, молилась, надеясь на то, что он жив.

Неведение продолжалось почти неделю. Из-под завала вытаскивали все новые трупы, составляли списки, прочесывали территорию, но Саши в этих списках не было. Я не находила себе места и начала ходить в церковь. Конечно, она не спасала от мыслей, но давала хоть какую-то надежду. Костя звонил мне почти каждый день и пьяным голосом обвинял во всем, что произошло с его сыном.

Чувствовала ли я вину? Неподъемную! Разум вопил о том, что я и есть причина всех бед…

Когда через месяц я довела себя до полуанорексичного состояния, то решительно позвонила Ноне, мне нужна была помощь — хороший психолог, и она мне такого посоветовала.

Шло время, с того ужасного репортажа прошло уже два месяца. Костя отчаялся еще тридцать дней назад и похоронил пустой гроб. Я туда не ходила, потому что все еще верила, что Саша жив.

По совету психолога пошла работать в детский дом. Точнее, ее советом было выбрать то, что принесет мне моральное удовлетворение и облегчение. А я хотела помогать.

Помочь хоть кому-то.

Через шесть месяцев Костя приехал ко мне лично. Подкараулил у дома, а когда я вышла из машины, почти сразу сунул мне в руки какие-то бумаги.

— Что это?

— Тело так и не нашли, прошло полгода, они официально признали его пропавшим без вести.

Я замерла, долго смотрела на белые листы, почти не различая напечатанных букв. Его нет, его больше нет, и мне не дали даже попрощаться с телом. Лицо исказила улыбка, истеричная улыбка, но Костя посмотрел на меня как на идиотку, вырвал бумаги и, встряхнув, схватил за плечи.

— Это ты! Ты во всем виновата! Если бы он туда не поехал, если бы перестал с тобой общаться! Ты, — кричал что есть сил, — ты убила моего сына. Зачем ты вообще появилась в нашей жизни!

Оттолкнув меня к машине, он рассыпал бумаги по асфальту и ушел прочь.

Я еще долго смотрела ему вслед, а после, ползая на коленях, подбирала листочки с земли.

Доронин.

После трех с половиной лет в Лондоне вернуться на историческую родину было почти пределом моих мечтаний. Здесь у меня осталось слишком много незавершенных дел. Мое уголовное дело, кстати, закрыли еще полгода назад.

Тогда, получив свою подписку о невыезде, я не раздумывая свалил из страны по поддельным документам. Для того чтобы вытащить меня оттуда, Людке пришлось продать почти все, что на тот момент было возможно.

Все это время я собственноручно руководил разрешением своего вопроса, находясь на безопасном расстоянии. Успел потерять почти все и заработать свой капитал с нуля. Стать владельцем банка и акционером немалой части некогда государственных предприятий на родине.

Лукьян скончался на больничной койке. Когда его хоронили, меня уже не было в России.

Кто-то мастерски загнал меня в ловушку, и в нужный момент перевел стрелки, сдвинул полюса, хотя в том, что Баженова была ни при чем, я сомневаюсь до сих пор. Слишком странные совпадения.

Остались ли к ней чувства? Уже нет. Все это сводило меня с ума многие годы и не давало жить. Она стала болезнью, проклятой зависимостью, от которой я никак не мог избавиться. А теперь, теперь словно начал все сначала.

Новый бизнес, новые партнеры, новая жизнь.

Зачем я вернулся? Забрать долги у тех, кто не помог. Забрать то, что по праву принадлежит мне. И закончить то, что когда-то начал.

Первые полгода было весело, налаживать дела оказалось не так сложно, как я себе представлял. Топить тех, кто когда-то не подал мне руку, еще легче. Оставалось одно — получить мандат.

Приближающиеся выходные были распланированы еще три месяца назад. Моя сестра выходила замуж. Этот союз был моей идеей. Людкин жених, Георгий Бобровский, или Жора Финансист, сколотивший свое состояние на кредитных историях и когда-то ставший одним из тех, кто проинвестировал в прошлом наш нефтеперерабатывающий завод, был мне очень и очень полезен. Сестра уже давно не гонялась за счастьем. После исчезновения Маратика упала в жесткую депрессию, именно в этот момент и появился Жора. Он хотел подмазаться ко мне, а я — использовать его в своих интересах.

В пятницу я вылетел в Монако, в аэропорту пересекся с мамой и сыном. Данил, увидев меня, просто прошел мимо, сделав вид, словно меня не знает. Это было неприятно настолько, насколько возможно, мамина ладонь легла на плечо, успокаивая.

Я прекрасно осознавал, что уделяю ему абсолютные крохи внимания, но в моей динамичной и быстротекущей жизни я не мог постоянно находиться рядом с ним. Я хотел обеспечить всем нам безбедное будущее, а теперь погряз в этой бизнес-гонке. Назад пути не было, а если и намечались просветления, то были мне совсем не интересны. Я не считал себя хорошим отцом, а Данькино поведение это лишь подтверждало.

Вилла уже была украшена и полностью подготовлена к завтрашнему торжеству. Разместившись, все собрались в столовой за ужином. Мама без умолку болтала с Людой, Данил нехотя ел рыбу, с тоской смотря на бассейн через панорамные окна.

— Прогуляемся?

Мой вопрос застал ребенка врасплох, и он отрицательно помотал головой, соскальзывая со стула на пол. Собрал валяющиеся под ногами игрушки и потянул бабушку за руку, что-то шепча ей на ухо.

Мама расстроенно взглянула на меня, предложила ему погулять с отцом, но, получив отказ, вышла во двор, крепко удерживая мальчишку за ручку.

— Ты почти не видишь его, не удивляйся, — Люда пересела ближе, смотря вслед матери.

— Я знаю.

— Дальше будет только хуже. Ты же понимаешь?

— Давай сменим тему.

— Да пожалуйста. Ой, — взглянула на телефон, — это Жора, он уже прилетел, я обещала его встретить.

Сестра распрощалась и, коснувшись губами моей щеки, быстренько выбежала из столовой.

Прекрасный ужин. Полное уединение. Самое время выпить.

Если этим вечером я думал, что слишком многое упустил в жизни сына, то следующий день наглядно показал мне образовавшуюся между нами пропасть. Я для него был чужим.

Почти до обеда мама находилась с Людой, их красили, одевали, поэтому Даньку отправили ко мне. Оказывается, это невероятно сложно — общаться с семилетним ребенком. Ребенком, о котором ты почти ничего не знаешь. Он ничего не хочет, не любит, ему ничего не интересно. Первый час моих попыток наладить хоть какой-то контакт Данька просидел в углу дивана, завалив себя игрушками и делая вид, что меня здесь не существует.

Возможно, именно тогда я допустил главную оплошность. Терпение закончилось, и я, как это мне присуще, вышел из себя. После было сложно сказать, что именно пошло не так.

Но услышать от собственного сына, что ты ему не отец…

Слов не было, ничего не было. Я в каком-то амебном виде поприсутствовал на этом торжестве, а как только за окнами стемнело, взял с бра бутылку виски и пошел оттуда куда подальше.

Ночной пляж, мягкий белый песок которого проминался под ногами, а шумные волны создавали потоки брызг — умиротворял.

Передо мной все еще была ясная, просвечивающая до каждой детали картинка. Огромные глаза, заполненные слезами, дрожащие губы и нескрываемая злость. Он злился на меня, был обижен, и, вместо того чтобы хоть что-то предпринять, я просто сбежал. Проигнорировал, не в силах еще раз столкнуться с этим необъятным чувством вины

Марина.

Жизнь может закрутить тебя в свой водоворот по щелчку пальцев. Раз, и все меняется на сто восемьдесят градусов. Боль уже не так сжимает легкие, и ты можешь вдохнуть полной грудью. Позади годы разочарований, потерь…

Иногда ловлю себя на мысли, что моя жизнь слишком освещена как положительными, так и отрицательными эмоциями. Вторыми даже больше. Но время лечит. Сон становится спокойнее, нервы крепче и ты ясно видишь свое будущее.

С момента, когда Сашу объявили пропавшим без вести, прошло два года, за это время я смогла оправиться, понять, что мне просто необходимо жить дальше. Работа в детском доме приносила удовольствие, мне очень хотелось помочь этим детям, что-то изменить, возможно, пойми я это раньше, все могло бы быть по-другому.

Сегодня я в очередной раз переверну страницу. Вновь меняю работу, точнее, ее меняют за меня. Неожиданный перевод на другое место в качестве директора. Это пугает, очень пугает. На моем предыдущем месте я дошла до заместителя заведующей, хотя пришла туда обычным воспитателем, без всяких стремлений к так называемому «карьерному росту».

Огороженная территория, сухая оранжевая осень, под ногами шуршат кленовые листья. Глаза устремляются к двухэтажному продолговатому зданию некогда бледно-желтого цвета, сейчас в нем преимущественно грязно-серые оттенки. На входе меня встречает полноватая дама. Представляется старшим воспитателем и проводит в мой новый кабинет, который пропах сигаретным дымом. Непроизвольно морщу нос, понимая, что просто проветривать тут без толку. Запах уже давно въелся в мебель. Ставлю сумку в кресло и оборачиваюсь к Антонине, так она представилась.

— Я бы хотела со всеми познакомиться.

— Хорошо. Сейчас всех выстроим.

Киваю и, прикрыв дверь, распахиваю скрипящие оконные створки. Да, дел здесь будет немало. Насколько я знаю, моя предшественница отличалась своеобразным темпераментом и дела здесь всегда шли хуже среднего, разболтанность персонала, воровство, махинации, по этим причинам прошлую директрису перевели на аналогичную должность в дом малютки. Но, как по мне, таких нужно привлекать к ответственности.

Поправив прическу и застегнув пуговку на пиджаке, выхожу в широкий коридор с очень хорошей акустикой. Стук моих каблуков разлетается на метры вперед. Детей выстроили в этом же коридоре, недалеко от столового корпуса.

— Ребята, всем добрый день! Меня зовут Баженова Марина Юрьевна, я новая заведующая, — говорю с ходу, как только меня заметили, а остановившись, сцепляю пальцы в замок, держа руки перед собой. Улыбаюсь.

В толпе появляются ухмылки, какие-то перебежки и тихие разговоры.

— Я рада со всеми вами познакомиться. Надеюсь, мы найдем общий язык.

— А нам оно надо?

Оборачиваюсь на смех стоящего в другом конце линейки мальчика, теснее сплетая пальцы.

— Как тебя зовут, скажи, пожалуйста?

— Ну Мел…Серега.

— Сережа, значит. Хорошо. Ребята, как я понимаю, у всех вас есть какие-то вопросы, а может быть, даже претензии. Предлагаю сделать вот что… сейчас Ольга Павловна раздаст всем листочки, и вы напишете все, что вам не нравится, и все, чего бы хотелось.

— И что будет с теми, чьи претензии вам не зайдут? Сначала записки пишем, а потом палкой по хребту получаем или на голом кафеле всю ночь спим.

Глубоко вдыхаю, прикладывая раскрытую ладонь к горлу.

— Палкой… на кафеле… — слова никак не идут на ум. — Как тебя…?

— Богдан. Богдан Шелест, — он продолжает смотреть мне прямо в глаза. Сглатываю.

— Ребята, напишите, пожалуйста, ваши пожелания. А ты, Богдан, зайди в мой кабинет.

В кабинете прохожусь вдоль окна, складывая руки на груди.

— Присаживайся, пожалуйста.

Отодвигаю стул и присаживаюсь напротив. Смотрю на мальчика, чувствуя неловкость, если то, о чем он говорил, правда, то мне стыдно за предыдущее руководство. Ужасная тема, но мы должны об этом поговорить.

— Вас правда здесь били?

— Че? Хватит строить из себя хорошую. Можешь сбросить маску.

— Почему вы никому не говорили? Это же уголовное дело. Господи, — касаюсь пальцами лба, — какой ужас. Я даже подумать не могла…

Нужно позвонить. Позвонить. Поднимаюсь и, отыскав свою сумку, вытаскиваю из нее телефон.

— Папа, привет, у меня будет к тебе дело, я заеду вечером. Хорошо. Целую.

В голове мысли лишь об услышанном, кладу телефон на стол и, вздрогнув от неожиданности, выдыхаю. Я настолько погрузилась в эти ужасы, что совсем забыла, что нахожусь в кабинете не одна. Достаю пачку белой бумаги и останавливаюсь напротив мальчика.

— Богдан, — протягиваю лист, — напиши все, что с вами здесь происходило, и распишись внизу.

— Зачем?

— Ты же хочешь, чтобы виновники были наказаны? 152e1bc

— Да тут у всех рыльце в пушку. Вас сожрут с такими замашками.

— Не сожрут, — голос становится жестче, — если работники сменятся, жрать будет некому. Пиши. Имена и фамилии тоже. А потом пусть ко мне зайдут все ребята. По очереди, конечно.

Взяв ручку, огибаю стол.

— Ручка, — кладу на лист, стараясь выглядеть убедительной.

— Как, вы там сказали, вас зовут?

Мальчик оборачивается и смотрит мне прямо в глаза. У него удивленный и слегка нерешительный взгляд. Я вижу, как в его голове бегают шестеренки, готовясь принять решение.

— Марина Юрьевна.

Он долго смотрит на белый лист, вертит его в руках, но в конце концов касается его чернилами.