Глава 2

***

Сентябрь проносится со скоростью света. Папа помогает мне разобраться со всеми ужасами, которые происходили в интернате до моего прихода. Если бы не его оставшиеся связи, то эта женщина, если ее так можно назвать, с легкостью бы вышла сухой из воды. Конечно, ее наказание сроком никак не вернет этим детям нормальное детство, но это хоть какая-то справедливость.

Сегодня мне пришлось встать пораньше, а если говорить честно, то практически не ложиться. Утром мы уезжаем в Питер, под «мы» я подразумеваю старших ребят. Кстати, папа тоже проявил инициативу, впервые за последние несколько лет, решил выбраться из своей норы.

Заказанные автобусы уже ждали у ворот, Марианна Сергеевна приехала даже раньше меня. Хорошая и очень ответственная женщина, сменившая одну из воспитательниц после всех этих разбирательств. Своего заместителя я тоже поменяла, точнее, выгрызла с мясом. Менять привычные устои и псевдослепоту чиновников всегда сложно. Высшее руководство с большой неохотой идет на хоть какое-то сотрудничество, но у меня есть явное преимущество: если я чего-то искренне захочу, то приду к этому несмотря ни на что.

— Марина Юрьевна, мы уже загрузились. Я всех пересчитала.

— Спасибо. Вы тогда садитесь, — указываю рукой на икарус, стоящий поодаль, — а мне еще в кабинет надо забежать.

Беликова кивает и направляется в сторону автобуса.

Оглядевшись, замечаю папу. Мы приехали на моей машине, и он все еще из нее не вышел. Открыв дверь, несколько раз хлопаю глазами в неверии.

— Что случи… папа! — раздраженно повышаю голос. — Ты обалдел? — шикаю, пытаясь перегородить обзор на него из автобуса. — Коньяк?

— А что такого? Маринка, прекращай это.

— Тут дети.

— Ты видела этих детей? Лбы здоровые.

— Убери бутылку и иди в автобус.

Оставив отца, все же дохожу до своего кабинета, чтобы забрать кое-какие бумаги. Выключаю свет и, сделав пару шагов в сторону выхода, слышу надрывные всхлипы. Остановившись, некоторое время пытаюсь понять, откуда они доносятся. Покрутив головой, иду к лестницы, и чем ближе я к ней подхожу, тем громче становятся завывания.

— Таня?

Мелкова, сидящая на подоконнике за лестницей, подбирается, смотря на меня исподлобья.

— Что случилось?

— Ничего.

— Почему ты здесь? Все уже в автобусах. Что произошло?

— Ничего. Уйдите. Я никуда не поеду.

— Тебя кто-то обидел? — подсаживаюсь рядом.

Девочка отрицательно мотает головой, обнимая себя руками.

— Та-а-а-нька, — громкий вопль прокатывается по коридору, прежде чем его владелец появляется перед нами.

Танюша, услышав голос, начинает хаотично растирать слезы по лицу.

— Танька, я тебя потеря… о, Марина Юрьна, здрасьте! — Богдан появляется из-за лестницы. — А вы тут че делаете? Танюха, мы тебя потеряли. Ты плачешь, что ли?

Татьяна растерянно бегает глазами по мальчишеской фигуре и, спрыгнув с подоконника, бежит на улицу.

— Чего с ней? — Шелест непонимающе смотрит ей вслед, вытаскивая руки из карманов джинсов, и слегка хмурит брови.

— Не знаю, — вздохнув, поднимаюсь на ноги, перекидывая сумку через локоть. — А ты почему еще не в автобусе?

— А я вернулся, там… взять надо было кое-что, — умилительно улыбается, — вы очень хорошо выглядите, кстати.

Богдан продолжает улыбаться. Когда он так делает, от него невозможно отвести взгляд, у мальчика от рождения невероятная харизма.

Когда я только сюда пришла, мне было тяжело. Дети в таких местах живут по своим законам, и не слушать воспитателей — просто их долг. Перед каждым ребенком всегда стоит выбор: прислушиваться к тем, кто тебя воспитывает, или к старшим ребятам. Первые в большинстве случаев не стремятся проявить заботу, а вторые готовы устроить темную любому, кто ими пренебрегает. По этой причине очень сложно заработать хоть какой-то авторитет. Не внушать ужас, пользуясь угрозами, а быть тем, кого уважают. Как правило, у этих детей такой уже есть. В основном этот кто-то из старших мальчиков с парочкой своих друзей.

Так вот, глядя на этого обаятельного, солнечного подростка, никогда не скажешь, что он и есть один из тех самых мальчиков.

Если с малышами я нашла общий язык почти сразу, то тут все было куда сложнее. Подростки ведомы и привыкли слушать кого-то одного, и Шелест явно имел на них влияние. И для меня это значило лишь одно — если я найду общий язык с этим ребенком, то найду его со всеми.

Многие отговаривали меня от этой затеи, в голос твердили, что это непедагогично, что есть установленные программы, нормы, и отчасти я была с ними солидарна. Но лишь отчасти. Все же моей первостепенной задачей было наладить жизнь в этом месте, помочь детям всем, чем я только смогу. Поэтому мне постоянно приходилось прибегать к жуткому непрофессионализму и договариваться, не приказывать и бить себя в грудь с фразой, мол, я тут главная, делайте, как говорю, а именно договариваться.

— Спасибо. Пошли уже, иначе мы так никогда не уедем.

— Пойдемте. Слушайте, а Танька вам ничего не говорила?

— Я знаю не больше твоего.

В северной столице мы гостим четыре дня. Такой девяносто шестичасовой забег по достопримечательностям. К вечеру каждого дня ноги гудят, а голова раскалывается от суматохи. Все же организовать эту поездку было гораздо проще, чем пережить. В последнюю ночь перед отъездом мы с папой решаем прогуляться по набережной, дав детям отбой. На часах десять вечера, а куртку продувает холодный октябрьский ветер, иногда даже пролетают снежинки. Видимо, зима в этом году наступит раньше.

— Папа, как хорошо, что ты решил поехать с нами. Сколько мы с тобой вот так не гуляли?

— Давненько.

— Ты так красиво говорил сегодня, думаю, ребятам понравилось.

Днем, когда мы были на «Авроре», папе удалось восхитить своими рассказами даже нашего экскурсовода.

— Скажешь тоже.

— Правда. Ты такой молодец, — просовываю руку под его локоть, переходя дорогу.

— Шумные ребята. Отвык я от детей.

— Да, шумные. Но с ними весело.

— Маешься ты, дочка, всю жизнь маешься.

— Не говори глупостей, — отворачиваюсь, не в силах посмотреть отцу в глаза.

— Ладно, и на нашей улице праздник будет, — отец легонько похлопывает меня по ладони. — А мальчишка этот, Богдан, шебутной такой. Тебя в детстве напомнил, тебе тоже никогда на месте не сиделось. Жаль, я тогда так редко тебя видел. Раньше оно как думалось: никуда семья не денется, работать надо… Может, если бы я больше уделял тебе внимания, все и сложилось бы по-другому. Не связалась бы ты с Сашкой этим.

— Па-а-ап.

— Всю жизнь себе сломала.

— Пойдем в гостиницу, холодно.

В номере первым делом принимаю душ, сушу волосы и долго смотрю на свое отражение в зеркале. У глаз уже давно виднеются морщинки, потухший огонь и жажда чего-то нового. Отец сегодня вспоминал прошлое, размышлял на тему, что было бы… а я, я почему-то вспомнила мое ярко-красное платье с запахом и Анфискин день рождения. Необычайное время, а на губах привкус ностальгии.

В глаза бросилась золотая цепочка, украшающая шею, пальцы коснулись кулона и словно переместили во времени.

Вроде все та же я, но ванная комната вокруг другая. Я смотрю в небольшое круглое зеркало, а за спиной Доронин. Доронин, которому двадцать лет, но если приглядеться, то и мне только-только исполнилось восемнадцать. На щеках розовый румянец, и именно сейчас он вызван одной из пикантных ситуаций… Мои пальцы дрожат, и я, приложив усилия, завязываю поясок платья, упираясь ладонями в край раковины. Сашка стоит очень близко, почти впечатываясь в мою спину своим телом. Я чувствую его каменное возбуждение, сглатываю и отвожу взгляд.

Пока он моет руки, я смотрю в одну точку и вздрагиваю от прикосновений чего-то холодного к груди и шее. Глаза спускаются к золотому кулончику в виде театральной маски, я сжимаю его пальцами, чувствуя теплое касание Доронинских губ к моей голове. Словно наяву, ощущаю его объятия, а вновь взглянув в зеркало, вижу уже прежнюю себя, ванную гостиничного номера, а кулон, который продолжают стискивать мои пальцы, я купила себе на прошлое Восьмое марта. Боже, как давно все это было, кажется, прошла целая жизнь…

Встряхнув еще немного влажными волосами, присаживаюсь на кровать и беру с тумбочки телефон. Отвечаю на парочку сообщений Нонне, ставлю дисплей на блокировку и уже хочу лечь спать, как из коридора доносятся голоса. Прислушавшись, узнаю говорящих и, потуже затянув пояс махрового халата, выхожу из комнаты.

— Что здесь происходит?

Шелест и Мелков встают по стойке смирно у стены, что-то друг другу передавая.

— Объяснитесь?

— Не спится просто.

— В номер, живо!

Мелков поджимает губы и, взглянув на Шелеста, уходит в номер напротив.

— А ты чего встал? Спать. Всем спать!

— У вас что-то случилось?

— С чего ты взял? Все нормально. Куда вы собирались? — Замечаю за его плечами рюкзак. — Там что?

— Да так…

— И? Только не говори, что хотели сбежать.

— Мы бы вернулись. Реально не спится. Хотели прогуляться.

— И о последствиях никто, конечно, не думал. А если бы с вами что-то случилось? Ты хоть представляешь, что бы было? Так нельзя.

— Извините. Знаете, тут на последнем этаже есть балкон, администратор сказала, что-то вроде смотровой площадки. Давайте сходим.

— Ночью?

— Все равно не спим. Пошлите.

— Ладно. Зайди в комнату и подожди меня тут.

Оставив Богдана, закрываюсь в ванной, быстро надевая джинсы и водолазку, а когда выхожу, он без стеснения валяется звездой на моей кровати, свесив неразутые ноги над полом.

— Мы идем? Или ты решил устроить здесь лежбище?

— Не, я все, — спрыгивает на пол, подхватывая рюкзак.

— Куртку надень, а рюкзак можешь оставить.

Минут через десять мы оказываемся на достаточно большом балконе. На смотровую площадку, конечно, не тянет, но вид открывается красивый.

— Зачем вам все это?

— Что? — оборачиваюсь к мальчику.

— Поездка эта, улыбочки ваши, помощь? У вас что, своей семьи нет, что ли? Лучше бы им столько времени уделяли.

Всего лишь на миг крепче стискиваю поручень, но, вдохнув воздуха, разжимаю пальцы.

— Я люблю свою работу, — замолкаю на секунду, — а семья, семьи у меня и правда нет. Как-то не сложилось.

— Извините, я не знал… извините.

— Все нормально, не переживай.

Богдан упирается ладонями в парапет, сгибает руки в локтях и нависает над поручнем.

— Я почти не помню своих родителей. Они попали в аварию, в дождь их машину сбила груженая фура. Мне было лет пять. Бабушка была старенькой, умерла очень быстро, после того как меня забрали.

— Три года назад тебя хотели усыновить, но ты отказался. Почему? У тебя бы появилась семья.

— Зачем? Я уже привык, мне нормально и так. Почему вы не вышли замуж?

— Я была замужем, — улыбаюсь.

Зачем я все это говорю? Но внутри складывается невероятный вкус легкости, правильности. Этот мальчик кажется мне таким родным, настоящим. Когда я на него смотрю, то не могу избавиться от ощущения, словно он мой сын. Мой родной ребенок, которого я так и не смогла увидеть.

— А дети? Мне показалось, что вы любите детей.

— Богдан, — качаю головой, — конечно, я люблю детей. Но тоже не сложилось. Мой сын погиб два года назад. В горах. Его посчитали пропавшим без вести. Тело так и не нашли, — в горле встает ком, касаюсь пальцами щеки. — Помогая другим, Богдан, я помогаю себе. Я искренне верю, что, когда там мой мальчик нуждался в помощи, ему хотя бы пытались помочь. Пора возвращаться, иначе нас потеряют, — взъерошиваю ладонью его белокурый ежик и направляюсь к лестнице.

***

По возвращении в Москву меня мгновенно закручивает в водоворот дел и хлопот. Папе становится хуже, его проблемы с сердцем начались еще несколько лет назад, и он долгое время игнорировал их, как большинство мужчин. Теперь вот борется с последствиями своей безголовости.

Закупившись лекарствами и осознав, что в кошельке осталась всего пара тысяч до зарплаты, растерянно смотрю на свою машину, которую стоило бы заправить еще неделю назад. Ладно, как-нибудь выкрутимся.

После часа еду в районную администрацию, я уже две недели не могу попасть туда на прием. Припарковав машину, забираю сумочку с заднего кресла, нажав кнопку на пульте сигнализации, взбегаю по лестнице, минуя колонны.

Вновь сижу у кабинета в живой очереди, жду, чего, сама уже не знаю. Иногда мне кажется, что это не закончится никогда. Бюджетных средств, выделяющихся на наш интернат, всегда не хватает. В столовой начала подтекать крыша, впереди зима, и все это может привести к самым печальным последствиям.

Побродила по коридору, потому что сидеть на протяжении часа в галдящей толпе людей, выказывающих свое недовольство, просто невыносимо. Взяв кофе в кафе неподалеку, возвращаюсь в здание администрации, застывая на пороге.

— …я тебе уже говорил….

Знакомый голос доносится сбоку. Обернувшись, крепче стискиваю пальцами стаканчик, чтобы не уронить тот на пол. Доронин стоит неподалеку в окружении нескольких человек, на нем расстегнутое пальто, в руках папка. Он что-то тихо говорит своему оппоненту не в самой вежливой форме. Делаю шаг назад и, оступившись, все же роняю на пол этот дурацкий кофе, давая о себе знать.

Саша лениво поворачивается в мою сторону, смотрит на разлитый кофе, медленно поднимая взгляд к моему лицу. Прищуривается и, пожав мужчинам руки, быстро сбегает по ступеням вниз. Присаживаюсь на корточки, подбирая пластик. Сердце убыстряет ритм, и где-то вдалеке я слышу отголоски своей фамилии, меня наконец-то приглашают в кабинет.

Задерживаюсь я там от силы минут на десять, мне мгновенно дают понять, что денег нет и помогать мне никто не собирается. Подавайте заявление, рассмотрим, как появятся деньги, обязательно их выделим. Рассмотрение, конечно, может занять до года.

На работу еду во взвинченном состоянии. Нервы сдают, и я совсем не знаю, что мне делать. Еще и эта встреча. Он посмотрел на меня так, словно никогда не знал. Неужели он до сих пор считает меня в чем-то виноватой? Я же пыталась, сделала что могла, выполнила Людину просьбу, привлекла отца… От этих мыслей в душе нарастает раздражение и злость. Конечно, я не самый лучший человек и меня можно обвинить во многом, но в предательстве? Разве я давала повод? Я бы никогда так не поступила. Никогда. Но одно я теперь знаю точно — он жив, здоров и даже вернулся в страну. А судя по тону, которым он раздавал приказы, Доронин там совсем не последний человек.

До вечера вожусь с бумажками, все же подаю заявление. Проверяю отчетность и два раза пью горячий чай. Погода ухудшилась, и дети начали заболевать. Стоит принять противовирусное.

Танюша стучит в дверь ближе к вечеру, заглядывает в кабинет с расстроенным лицом.

— Что случилось?

— Простите, я не нашла Марианну Сергеевну, там скорую нужно вызвать, Богдану плохо.

— Что с ним? — чувствуя дрожь в пальцах.

У меня начинается настоящий мандраж, а внутренний голос занудливо говорит мне, что я не должна была привязываться. Я просто не имела права привязываться к этому мальчику. Вся моя непедагогичность налицо, мне говорили, меня предупреждали, но я, как и всегда, сделала все так, как считала правильным. Только вот правильно ли это на самом деле?

— Я сейчас подойду.

— Хорошо, — Танюша кивает и уходит.

Пока я собираюсь с мыслями, дверь в кабинет распахивается вновь.

— Марина Юрьевна…

— Богдан, — поднимаюсь и почти бегом направляюсь к нему.

Он стоит прижавшись спиной к стене, лицо бледное, лоб горячий и влажный.

— Да у тебя жар, — трогаю его лоб ладонью, — зачем ты встал, господи!

— Да все нормально, не переживайте, пару дней — и приду в норму.

Торопливо вытаскиваю из кармана телефон, чтобы взглянуть на время, — аптеки еще работают. Еще один укол моего подсознания — в аптечке есть лекарства. Есть, конечно есть, но мне необходимо купить что-то более действенное.

— Ох. Пойдем, тебе нужно лежать.

Вернув ребенка в кровать, приглаживаю выбившиеся из хвоста волосы.

— Так, ложись. Танюша, присмотри тут пока, а я пойду в аптеку. Заодно куплю иммунные и противопростудные. Нужно ребятам всем дать.

— Хорошо, Марина Юрьевна.

Обратно возвращаюсь быстро, Таня сидит на стульчике рядом с кроватью, перебирает пальцами свою длинную косу, а увидев меня, еле заметно улыбается.

— Как он?

— Спит.

— Так, я все принесла, собери ребят в зале пока.

— Хорошо.

— Богдан, — прикасаюсь ладонью ко лбу, и он открывает глаза, — выпей вот это, — протягиваю стакан воды и несколько таблеток.

Забрав стакан с водой, бесшумно выхожу в коридор. Отыскав Белякову, прошу ее раздать ребятам таблетки, сама же закрываюсь в кабинете. Сажусь на подоконник и долго смотрю на носки своих сапог, смотрю и понимаю одно — я привязалась. Я очень привязалась к этому мальчику. Не знаю, как это объяснить, кажется, это и не поддается оюъяснению, лишь чувствуется. Я остро ощущаю нашу связь, какую-то внеземную, и от этого становится страшно. Страшно, потому что, как показывает мой опыт, я не привношу в чужие жизни ничего хорошего. Пытаюсь, отдаю всю себя, но каждый раз судьба решает, что я не заслуживаю счастья и покоя. Она всегда вмешивается в мои планы, порождая смерть.

Домой возвращаюсь около девяти. В кошельке пусто, как и в баке моей машины, которая заглохла посреди дороги у соседнего дома, бензина не хватило совсем чуть-чуть. Выйдя на улицу, оглядываюсь в поисках хоть кого-то, но, как назло, вокруг ни души. Ладно, попрошу соседа по лестничной клетке, он не должен отказать.

У подъезда долго копаюсь в сумке в поисках ключей, а почувствовав руку на плече, вздрагиваю, неосознанно вскрикнув. Ладонь в момент исчезает.

— Прости, что напугал.

Резко оборачиваюсь с непреодолимым желанием огреть его сумкой.

— Ты нормальный? Я чуть с ума не сошла.

— Я был уверен, что ты меня видела.

— Конечно, тебя все всегда должны видеть, слышать и чувствовать на расстоянии километра, Доронин.

— Хотелось бы.

— Чего тебе? — все же нахожу в сумке ключи.

— Я хотел поговорить с тобой.

— Нам есть о чем? — свожу брови, прикладывая магнитный ключ к замку.

— Думаю, да.

— А я думаю иначе. Прости, у меня еще куча дел.

— Твою машину сейчас привезут сюда, можешь не беспокоиться.

— Какая забота. С чего вдруг? Не ты ли обвинял меня во всех смертных грехах?

— Я. Поэтому хочу извиниться.

— Через четыре года? Неактуально.

Перешагиваю порог, но Сашка хватает меня за руку, не давая уйти.

— Пусти.

— Надо поговорить, Марина. Не ломай комедию. У меня и так слишком мало времени.

— Вот и удели его кому-то более важному! Если ты хотел извиниться, то считай, что я извинила, но никаких дел с тобой иметь больше не хочу. Все. Прощай, Саша.

— Не так быстро.

Доронин легко вытягивает меня из подъезда, и дверь медленно захлопывается.

— Я же сказал, нам нужно поговорить.

Растерянно бегаю глазами по его лицу, все еще пытаясь вырвать руку, но мои попытки тщетны. Кажется, он настроен серьезно, и если быть честной, то очень сильно меня пугает.

— Куда ты меня ведешь? — быстро передвигаю ногами в попытке за ним успеть.

— Прокатимся, это ненадолго.