Эпизод 5: Заключительный

Прошло 5 лет.

Доронин.

— Пошли, я сказал, — слегка повышаю голос, крепче стиснув ее локоть, и под ошеломленные взгляды сидящих в зале ресторана людей вывожу ее оттуда.

— Что за цирки ты устраиваешь? Это мой коллега с работы!

— Как же, — тащу ее за собой, — и веник тоже по старой дружбе.

— Вот именно! — она вырывается, отталкивается ладонями от моей груди и разъяренно смотрит в глаза. — Что за представление? Откуда ты вообще здесь взялся?

— Я откуда? Это ты что тут делаешь?

— Я? Ужинаю, — грозным шепотом, — прекрати эту слежку. Это дико, Саша!

— Дико? Смотри, чтобы этот твой из коллеги в калеку не превратился.

— Доронин, прекрати, слышишь! Хватит ревновать меня ко всему, что движется, — на ее лице проскальзывает усмешка. — Человек просто пригласил меня в ресторан, пообщаться. Словами.

— Словами, значит. У него на лбу написано, зачем он сюда пришел.

— То есть ты меня обвиняешь?

— Нет, — отрицательно качаю головой, — поехали домой, Марин.

Баженова стоит напротив, злится. И у нее, наверное, есть повод. Я, возможно, не прав, но в последнее время во мне проснулась какая-то маниакальная ревность. Я доверяю ей, а вот всем этим коллегам и знакомым — нет!

Мы наладили, что могли, по максимуму. Живем вместе, общее пространство нас объединяет. В доме введено негласное правило возвращения к ужину. На то, чтобы к нему привыкнуть, ушел год, честно, иногда возникало ощущение, что Баженова экспериментирует, ставит на мне какие-то ведомые лишь ей опыты. Впрочем, не сказал бы, что я сильно против. Она пообещала быть рядом, она осталась. За эти пять лет она прошла со мной все взлеты и падения. Была рядом.

И если раньше я пропускал сквозь пальцы многие вещи и концентрировался на работе, то через пару месяцев нашей совместной жизни понял — я не могу ее потерять. Никогда, ни за что.

— Нет, так не пойдет. Ты меня оттуда выволок. Поэтому домой я приеду сама. Через час.

— Ты серьезно?

— Я более чем серьезно, Саш.

После всей этой вспышки лишь сейчас замечаю ее платье. Бежевое, почти в тон кожи, идеально подчеркивающее тонкую талию и округлые бедра.

— Ладно, — все же сжимаю ее ладонь, стараясь говорить как можно более убедительно, — через час…

— Люблю, — касается губами моей щеки и, круто развернувшись, возвращается в ресторан.

Дома не могу найти себе места. Над городом уже распростерлась ночь. Беру айфон, набираю Маринку, но, не дождавшись гудков, скидываю вызов.

Наливаю коньяк в бокал, спускаюсь в гостиную, в которую на бешеной скорости врывается Паша.

Его бушующая энергия мгновенно распространяется по дому. Помощник залпом выпивает бокал коньяка и, выдохнув в кулак, протягивает папку. Не открываю, по глазам вижу, все плохо.

— Чего опять?

— Александр Николаевич, из полиции звонили.

— Данил?

— Он. Попал в аварию, в пригороде Питера.

— Жив?

— Жив. Пьяный был в хлам, считайте, везунчик. Сказали, парочка ушибов и тачка под пресс теперь.

— Откуда тачка?

— Выясняем. Но точно не прокат. Скорее всего, кто-то из дружков дал.

— Гаденыш.

— Тут такое дело — он парня сбил. Там все серьезно, машину гармошкой сложило.

Быстро смотрю снимки с камер и кидаю их на стол, наливаю еще виски, засыпаю льда. Паша делает то же самое.

— Разберись со всем, ты же знаешь, мне нельзя светиться.

— Знаю, все замнем. Но дело в другом.

— В чем?

— В общем, тот второй, которого он сбил, это Богдан.

— Какой Богдан?

— Маринин.

Паша замолкает. Делает контрольный выстрел мне в лоб и замолкает.

— Подожди, возможно, ты что-то перепутал?

— Я уже все пробил, ошибки быть не может.

— Я понял, — делаю долгую паузу. — Ладно. Замни все, Даньки и близко там не было. Понял?

— Уже делаем.

— Хорошо. Сынок мой где сейчас?

— В травме был, десять минут назад ребята отчитались, что везут его в отель.

— Нет, пусть едут за город, в дом. Нигде его не светить.

— Понял.

— Работай тогда.

Марина.

Расплачиваюсь с таксистом и захожу в дом. Слишком тихо. Скинув легкий плащ, пересекаю гостиную.

Улыбаюсь, честно, эта выходка сегодня была ужасна. Сначала я разозлилась, сильно. Неимоверно сильно, а чуть позже мне стало смешно. Доронин ревнует, ревнует до безумия. С виду это выглядит угрожающе, внутри же все наоборот. За все пять лет, что мы вместе, Саша сильно изменился. Он стал ответственнее, он начал слышать, а не только слушать. С ним все так же сложно, но он старается меняться, правда старается.

Мы живем вместе, иногда берем таймауты. Когда Саша уезжает в командировки, я живу в своем доме, там мне спокойнее, когда я одна. Богдан больше трех лет уже живет в Питере, занимается единоборствами, и я очень рада, что у него все хорошо.

В сумке трезвонит мобильный. Повоевав с молнией, отвечаю на вызов. Слушаю о том, что мне говорят, и не могу выдохнуть. Ничего не могу. Киваю, словно тот, кто все это рассказывает, меня видит. Руки начинают дрожать.

— Он жив? С ним все будет хорошо? — завываю в ответ, мотая головой.

Опускаюсь на ступеньку, крепко стискивая айфон в ладонях. Плачу. В истерике беру билет на ближайший рейс до Питера. Тело кажется ватным. Поднимаюсь наверх, Сашка идет мне навстречу, и я почти падаю ему в объятия, захлебываясь своей истерикой. Доронин растирает мои плечи, что-то говорит, но я не слышу. Хватаюсь за его рубашку, как за спасательный круг.

— Тихо, успокойся, — повышает голос, и я замолкаю.

Через час мы садимся в самолет до Питера. Весь полет я не могу прийти в себя. Постоянно плачу. Нужно выплакать все сейчас, потому что там, в больнице, я просто не имею права устраивать траур, смотря в глаза сына.

Из аэропорта сразу едем в больницу. Саша хочет пойти со мной, но я прошу его этого не делать. Мне нужно немного побыть одной. На этаже длинного белого коридора замечаю Герду. Она словно в трансе, смотрит в одну точку.

Касаюсь ладонью ее плеча, крепко стискивая зубы. Она плачет, сидит словно неживая. Вся белая, как полотно художника. Представляю, как ей тяжело, они же вместе со школы, а тут такое…

Присаживаюсь рядом, пытаюсь успокоить, ободрить. Нельзя раскисать, нельзя показывать то, насколько все плохо. Хотя врач сказал, что прогноз неутешительный. У него раздроблена почти вся нога, вероятность того, что он сможет восстановиться, вернуться к нормальной жизни, ходить — невелика. Сейчас нам прогнозируют то, что даже если все срастется хорошо, если проведенные операции помогут, то даже так ему обеспечена хромота и палка в придачу. Моему мальчику. Мальчику, который всю жизнь активен, который занимается спортом. Который не может без всего этого жить.

Потом приходит врач. Что-то говорит, и чем больше я слышу слов, тем дурнее мне становится. Богдан так и не очнулся. Операция, которую ему делали сразу после его поступления сюда, шла семь часов. Ему почти заново собирали ногу.

Утром выползаю на улицу, хочу подышать. На углу за высоким забором из стальных прутьев замечаю несколько черных машин. Гипнотизирую автомобили до тех пор, пока из одного не выходит Доронин.

— Нужно поговорить, — Сашка говорит почти с ходу.

Часто киваю, пока не осознавая, что происходит. Но ощущения не самые приятные. Истерика вновь возвращается, пронизывает мое тело насквозь, заставляет поддаться панике. Иду следом за Сашей к машине.

Он пропускает меня вперед, дожидается, пока я залезу внутрь, и садится следом.

— Спасибо, что приехал, — растираю слезы, — ты мне так нужен сейчас, — тянусь к нему, но Сашка отстраняется.

— Подожди, я должен тебе кое-что сказать, — он нервно трет виски, в глаза не смотрит.

— Что? Что-то еще случилось? — сглатываю.

— Марин, вся эта авария, — делает паузу, барабаня пальцами по колену, — в общем, это Данил. Виновник аварии — мой сын.

— Что? — свожу брови, не веря в услышанное. — Нет, — вжимаюсь спиной в дверцу, — ты шутишь?

— Это не шутка, Марина. Я не смог сказать тебе вчера, прости…

— Ты знал? — зажимаю рот ладонью. — Знал уже вчера…

— Нужно было выяснить подробности. Что говорят врачи?

— Нужно несколько операций, он может не восстановиться, что-то про технологии говорили, я не поняла. Подожди, но как? Как это произошло?

— Данил был пьян, взял тачку у какого-то дружка, в общем, мои ребята разбираются. Марин, я хотел попросить тебя… пойми меня правильно, я знаю, насколько это все неприятно, и моя просьба может показаться тебе неприемлемой…

— Ты хочешь замять дело?

— Ты же понимаешь, что, если в этом начнут копаться, а они начнут, стоит только дать делу огласку… я стараюсь тебя никогда и ни о чем не просить, но сейчас… Он мой сын, я не могу позволить ему сесть.

— Богдан — мой сын, и он может остаться калекой, — пожимаю плечами, чувствуя влажные дорожки слез на щеках, — что мне с этим делать, Саш?

— Мы найдем лучших врачей, клинику, все что угодно. Он встанет, я тебе обещаю. Медицина сейчас творит чудеса.

— И за это мы должны на все закрыть глаза.

— Не за это, Марина. Я помог бы ему в любом случае. Даже если бы Данька был тут ни при чем. Пойми меня. Прошу тебя.

— Я понимаю. Я правда понимаю…

— Марин, я знаю, что просьба…

— Хорошо. Я согласна. Но ты оплатишь любое лечение, любые клиники. Сделаешь все, чтобы жизнь Богдана стала прежней. Слышишь? Все!

— Конечно.

В больницу я вернулась потерянной. Не знала, что думать. Как нужно поступать в такой ситуации, что будет правильным? Это ужасно, вся эта ситуация кощунственна. Как с этим жить? Что думать, делать? В голове тысячи вопросов и ни одного ответа.

Сразу после разговора с Сашей Богдану назначили еще одну операцию, а врач, который должен будет ее провести, прилетел из Дрездена. Я надеялась на лучшее и старалась спрятаться от мыслей. В душе лишь теплилась надежда о том, что с моим Богданом все будет хорошо.

Доронин.

— Где он? Оклемался?

Паша кивает, пропуская меня вперед.

— Да, пришел в себя.

— Он был обдолбанный. Обдолбанный в хлам. Какого хрена? Куда смотрит твоя охрана, Глеб?

— Александр Николаевич, за ним постоянно ездит хвост. Никто не думал, что он уедет из клуба на другой машине, мы его потеряли.

— Потеряли? Вы деньги за что получаете? Ты хотя бы представляешь, что я с вами сделаю, если с его тупой башки упадет хоть волос? Представляешь? Паша, переведи деньги в больничку, позвони Борисову, пусть тоже подтянется. Где этот гаденыш?

— Наверху. Как очнулся, заказал еды и сидит там безвылазно.

— Правильно сидит. Боится сучонок.

Взбегаю наверх, со всей дури толкая дверь ногой. Сынок, валяющийся на кровати, вздрагивает, подтягивается на локтях, а после, набравшись смелости и бравады, вырисовывает на своей роже усмешку.

— Смешно тебе? Смешно?

Пересекаю комнату, подцепляя его за шиворот.

— Ты что наделал? Совсем мозги прокурил?

— Бать, я вообще не понял, че случилось-то?

— Случилось? Я тебе говорил, что убью, если узнаю про наркоту? Говорил?

— Да одна таблетка. Я ниче не делал. Руки от меня убери, больно!

Крепче сжимаю ворот его рубашки.

— Больно тебе, больно? — отшвыриваю его на пол. — Ты хоть понимаешь, что ты творишь? Ты спровоцировал аварию.

— И что? Заплати, и все будет норм. Дай им бабок, пару штук, и все всё забудут.

— Пару штук? Ты в своей жизни и копейки не заработал. Пару штук! Ни копейки.

— Это и мои деньги. Все твои бабки и мои тоже.

— Твои? Паша! — ору на весь дом, и помощник мгновенно появляется в дверном проеме. — Вызывай ментов. Даня у нас решил сам отвечать за свои действия.

Паша хлопает глазами и медленно вытягивает мобилу из кармана. Сыночек подается вперед и резко замирает. В его тупой башке наконец-то начинает проклевываться росток мышления.

— Пап, ты чего? — сглатывает. — Ты что, ты меня посадишь? Меня?

— Рот закрой.

— Папа, я же не хотел, я не знал, что так выйдет. Пап, я же…

— Что? Что ты? Ты человека убил.

— Нет, я не мог… там же, нет. Ты шутишь. Я же… Паша, это правда?

Паша молчит. Смотрит Даньке в лицо, не проронив и слова.

— Я не хочу в тюрьму, я же…

— Прекрати ныть и приведи себя в порядок. Сидеть здесь и нос не высовывать, понял меня?

— Да.

— От того, как ты себя будешь вести, зависит, что с тобой будет дальше.

***

Через несколько дней, когда нервы натянуты до предела, гайки начинают медленно ослабевать. Марина отвечает на звонки, рассказывает, как она, что с Богданом, не уходит в себя, чему я очень рад. Самое ужасное, что может сейчас произойти, это ее отстраненность. Она должна говорить, ей нужно выговариваться. То, что она чувствует ко мне, как относится, сейчас уходит на самый последний план. Мой сынок постарался на славу, ничего не скажешь.

Богдан задает все больше вопросов, и Маринка решила, что все ему расскажет. Она считает, что привести туда Даньку — идея плохая, я же уверен в обратном.

— Зачем нам сюда? — Данил, вышедший из машины, смотрит на здание больницы с явным недоумением.

— Извинишься.

— Перед кем?

— Перед тем, кого чуть не отправил на тот свет.

— Так он не умер?

— Нет.

— Ты мне соврал? Я все эти дни думал, что…

— Я не понял? Ты забыл, что помалкиваешь в тряпочку? Мне же послышались эти возмущения?

— Послышались, — убирает руки в карманы и идет следом.

Притормаживаю, пропуская его вперед. Смотрю на драные джинсы, кучу браслетов на руках, часы, которые ему подарили на пятнадцатилетие. За эти часы можно выкупить половину этой больнички. Толкаю сынка вперед, останавливая у нужной двери.

Данил вваливается без стука. Захожу следом, быстро фиксирую взглядом Богдана, после — Марину. Она нервничает, сегодня должна была сказать Богдану, кто виновник, а кто оплачивает все лечение, потому что у парня быстро возникли вопросы.

Осматриваюсь в палате и перевожу взгляд на мальчишку.

— Может быть, стоит перевести тебя в немецкую клинику?

— Спасибо, — расплывается в фальшивой улыбке, — без вас как-нибудь. Лучше сынку своему лоботомию сделайте.

Данил, приклеившийся к окну, меняется в лице. Сейчас начнет огрызаться, я это чувствую.

— Да ладно тебе, не ной. Залечат твою ножку, — заглядывает в окно, — видок здесь так себе.

Марина бледнеет.

— Вон вышел отсюда, — говорю громко, понимая, что идея была глупой, мой сынок не способен раскаиваться.

— Па, я же…

— Пошел вон, в машине меня жди, щенок…

— Ладно, — фыркает, но уходит.

— Прости моего сына, — смотрю на Марину.

— Я говорила, что это плохая идея…

— Извини, ты была права…

— Выясняйте отношения где-нибудь в другом месте, — Богдан прикрывает глаза, всем видом показывая, что представление окончено.

— Мы пойдем, я приду завтра, милый.

Марина.

Реабилитация Богдана кажется бесконечной. Нервы натягиваются, словно гитарные струны. Сына транспортируют в Москву, Доронин оплачивает еще одну клинику за рубежом, очередная операция, реабилитация. Все постепенно начинает налаживаться.

Саша на время пропадает, мы даже не созваниваемся.

А я пока не решила, хочу ли вообще его видеть. Мне больно, очень больно. Спорная ситуация. Вроде он и не виноват, но его сын сотворил такой кошмар. Сын, которого он в свое время упустил и ничего не хотел слушать.

В среду Богдан возвращается домой, но задерживается ненадолго, изъявляет желание жить в городской квартире, и я его понимаю. Он стесняется, не хочет показывать свою боль и слабость.

Припарковываю машину у подъезда и, вытащив из багажника пакеты, поднимаюсь на этаж. Открываю дверь своим ключом, настораживаясь из-за какой-то замогильной тишины. Быстро прохужусь по комнатам, в самый последний момент понимая, что сын на балконе. Он там не один. Застываю словно статуя.

Богдан сидит на стуле, рядом лежат костыли, он поднимает на меня взгляд, после чего переводит его на Данила. Данил. Что он здесь делает? Что здесь забыл Доронинский сын?

— Все в порядке? — уточняю, крепче сжимая в ладонях телефон.

— Да, мам, Даня уже уходит.

Богдан напирает взглядом, и наш неожиданный гость скрывается за дверью квартиры.

— Зачем он приходил?

— Так, не бери в голову.

— Богдан!

— Моральная поддержка.

— Он извинялся?

— Да не в этом.

— Ты мне можешь объяснить, что происходит? — нервно потираю виски. — Объяснишь?

Сын опирается на костыли, медленно выходя на кухню, достает чашки, щелкает кнопкой чайника, стараясь на меня не смотреть.

— Да нечего объяснять, мама.

— Кстати, а где Герда? — оглядываясь, замечаю в раковине посуду, да и вообще бардак в пределах этой квартиры.

— Герда, — по мальчишескому лицу проползает усмешка, к ней примешана боль и яд.

Он улыбается так лучисто, но при этом выжигает свою душу.

— Вы поссорились?

— Герда выходит замуж. Не за меня.

— Все будет хорошо, — говорю так размыто, так неуверенно, чувствуя в своих словах ложь.

— Не надо, мам, не реви. Ты домой езжай. Я позвоню.

— Богдан, милый, — касаюсь его руки, — мне очень жаль.

— Ты знаешь, а я ее понимаю… зачем ей калека?

— Не говори так. Слышишь! Не смей так даже думать! Все будет нормально. Ты восстановишься, слышишь?

— Ну да…

— Хорошо, я поеду. Но если что-то понадобится, то сразу звони, слышишь? Не замыкайся в себе, я тебе прошу. Я очень переживаю.

— Конечно.

Богдан целует меня в щеку, обнимает и, разжав руки, смотрит вслед, пока я не выхожу в прихожую.

На улице набираю полные легкие воздуха. Меня трясет, я зла. Безумно зла на эту девчонку, но в то же время не имею права ее осуждать. Это ее жизнь, она выбрала для себя лучший путь, многие бы выбрали. Просто мне настолько жаль сына, что думать об удобствах других мне невдомек.

Завожу машину, нервничая, чуть не въезжаю бампером в бордюр, нет, нужно успокоиться, нельзя ехать в таком состоянии. Пока привожу дыхание и мысли в норму, в сумке начинает разрываться телефон, достаю и отвечаю, даже не смотря на экран. В голове такая каша, что кажется, даже если я посмотрю, все равно не увижу имя абонента.

— Марин… — Сашкин голос на другом конце провода является спасительным, и я срываюсь. Плачу навзрыд, сотрясая воздух вокруг себя. Слезы не прекращаются. Я реву взахлеб, от отчаяния и всего, что произошло за последние месяцы, мысли до сих пор не могут стать ясными.

Сашка держит тишину, иногда говорит что-то успокаивающее, но я просто плачу и не могу остановиться.

— Где ты? Давай я приеду. Марина! Где ты?

— На квартире. У дома тут. Ездила к Богдану.

— Оставайся там, слышишь? Не садись за руль.

— Хорошо, — киваю, смотря на свои красные глаза в зеркало дальнего вида.

Саша приезжает очень быстро, ну или мне так кажется. Аккуратно вытаскивает на улицу, успокаивает, сажает в майбах, обнимая всю дорогу. А я чувствую, что я сдаюсь. Все мои стены и бравада, которые я выстраивала долгие годы — рушатся. Сил абсолютно не осталось. Я не могу и не хочу бороться, что-то решать, быть сильной. Я хочу чуда, хочу, чтобы все наладилось, и крепче цепляюсь пальцами за Сашкину рубашку.

Он привозит меня в свой дом, крепко сжимает ладонь, на улице накидывает на мои плечи свой пиджак и помогает подняться по ступенькам. Сейчас они кажутся крутыми. В гостиной мы сталкиваемся с Данилом, он сидит на диване, а заметив нас, подбирается, выпрямляет спину и встает на ноги. Хочет побыстрее сбежать.

— Воды принеси, — Сашка бесцеремонно обращается к сыну, и тот исчезает в просторах дома, — Марин, присаживайся, — опускается на диван вместе со мной.

— Прости, просто я… не знаю, что со мной.

Данил появляется где-то неподалеку, протягивает стакан с водой и с ногами забирается на стоящее по соседству кресло.

— Вы из-за Шелеста так?

Мы с Сашей одновременно поворачиваемся к его сыну.

— Да ладно вам, не будет он из-за бабы страдать, вот увидите.

— Философ, — Саша закатывает глаза, — ты откуда знаешь?

— Я у него был сегодня.

— Я тебе говорил рядом не отсвечивать. Тебя под домашний арест посадить?!

Данил вжимается в кресло, смотрит на отца с неприкрытой обидой и злостью.

— Саш, не надо, — качаю головой, — у него все хорошо? Что он тебе говорил?

— Герда выходит замуж. Кстати, за этого, папа их знает, как там… Назаровы. За сына. Свадьба вот на этих выходных, то есть завтра уже.

- Так быстро?

— Может, она залетела? — Данил пожимает плечами, немного подавшись вперед.

— И что Богдан?

— Сказал, что пусть катится куда подальше.

— Ты уверен?

— Правду говори, — Доронин смотрит на сына, и тот отворачивается.

— Ну он хочет завтра туда поехать. Нам, кстати, тоже приглашения пришли, я у Паши спросил.

— Что?

Сашка цыкает, и Данька испаряется словно по щелчку.

— Марина, ты меня слышишь? Давай спокойно, рассудительно, ничего страшного не произошло.

— Он же еще не здоров. У него и так все наперекосяк, теперь еще и свадьба эта.

— Хочешь, я охрану выделю, чтобы он никуда выйти не смог?

— Нет, ты что, это неправильно. Так нельзя. Нужно с ним поговорить.

— Он не будет тебя слушать, и ты знаешь это лучше меня.

— И что делать?

— Не волноваться. Я туда съезжу, на эту свадьбу, и все проконтролирую.

— Правда?

— Нет, вру. Марин…

— Спасибо. Почему все так, Саш? Я так устала. Я так хочу спокойствия.

— Тебе нужно отдохнуть. Поспать.

Доронин укладывает меня в спальне, по запахам и интерьеру я понимаю, что это именно его спальня, и уезжает. Уезжает, когда я уже засыпаю. До этого он долго-долго лежит рядом, обнимает, что-то говорит, улыбается.

Я постепенно успокаиваюсь, чувствую его тепло, слышу голос, погружаясь в дрему, она поглощает меня, развеивает ужасные мысли и переживания, а потом и вовсе превращается в сон.

Доронин

На календаре суббота. Маринка, с вечера оставшаяся в особняке, так и не просыпалась, вся эта нервотрепка ее вымотала.

Выхожу из комнаты. На первом этаже замечаю Даниила. Сынок сидит на диване в наушниках и с раскрытым ноутбуком. Подхожу сзади, стягивая огромные белые наушники с его башки, и моментально сталкиваюсь с громкими возмущениями.

— Чтобы никуда не лез. Понял меня?

— Понял-понял.

— Дома сиди. Если узнаю, что где-то шлялся, отправлю к мамаше и заблокирую вам обоим все карты.

— Да понял я, отстань уже.

— И еще, — останавливаюсь у двери. — На следующей неделе вернешься в лицей.

— Я не хочу в Лондон.

— А я тебя не спрашивал. После твоих фокусов на нары уезжают, а не в детский лагерь «Солнышко».

Данил кривит лицо, резко хлопая крышкой ноутбука.

— Пап, а ты пойдешь на эту свадьбу?

— Тебя это не касается.

— Ладно, слушай, а можно мне сегодня уехать?

— Я же только что гово…

— На пару часов, к бабушке на кладбище.

Киваю и торопливо выхожу за дверь. В таких ситуациях чувство вины давит слишком сильно. Маринке же, наверное, кажется, что мне все равно, что я упустил сына, все ему позволял, сослал подальше от себя. Спорить бесполезно и я действительно его упустил. Разбаловал. Всегда хотел загладить вину, не жалел денег на отдых, гаджеты, развлечения. Пытаясь тем самым заменить ему нормальные человеческие отношения, которые не смог выстроить за шестнадцать лет его жизни. Теперь вот расхлебываю. Иногда мне очень хочется с ним поговорить, без сарказма, коим он вечно апеллирует. Без его подколов и иголок. Хочется, но все слишком запущенно, он уже давно никого к себе не подпускает, а я, я очень жалею о том, что в свое время не уделял ему должного внимания.

Вечером без энтузиазма еду на эту свадьбу. Честно говоря, не случись все то, что происходит в нашем доме, я бы даже не знал, что меня туда приглашали. Мелкие чиновники, желающие угодить, подмазаться, как этот Гольштейн, не представляют совершенно никакого интереса. Хотя, стоит мне выйти из машины, первый, кого я отчетливо вижу — Лукьянов. А вечер перестает быть томным.

Богдана еще нет, но я уверен — он появится, его импульсивность не позволит оставить все как есть, уж это я точно знаю по себе. Если поначалу я скептически воспринял Маринкину идею с усыновлением чужого ребенка, то теперь понимаю, он стал для нее родным. Стал спасением, подарил то, что я не смог. Любовь, заботу, родство душ.

Осматриваюсь, беру с подноса бокал шампанского, замечая еще несколько знакомых лиц. Наличие здесь Марата неудивительно, в свое время именно Назаров-старший (отец жениха) помог Маратику материально, владелец банка тогда не пожалел инвестиций. Теперь Лукьян работает с Назаровым-младшим, страхует молодого и дерзкого бизнесмена, покрывает все его нелегальные схемы. Неплохой тандем. Забираешь дань лишь за то, что сам же не устраиваешь проблем этому юному дарованию. Вечный двигатель.

— Доронин, кого я вижу.

— Маратик, — оборачиваюсь.

— Не думал, что такая персона снизойдет до нас, простых смертных.

— Я здесь по делу.

— Мы все здесь по делу.

— А вот и оно… — замечаю Богдана, приближающегося к невесте, стоящей под аркой, украшенной цветами.

— Это что за калека?

Шелест довольно бодро передвигается на костылях.

— Это тот, кто может сорвать ваше мероприятие. Невесту с женихом уведи подальше.

Маратик кивает и испаряется как по щелчку.

Мальчишка зол, зол и потерян, он сам не отдает себе отчета, для чего сюда пришел. Потому что легче ему не станет, и потому что сейчас, в эту самую минуту, он уже ничего не исправит. Просто не сможет.

Касаюсь его плеча, чуть не получая по морде. Привычка, что рядом всегда есть охрана, неплохо притупляет реакцию. Мальчишка отводит кулак в сторону и, тряхнув головой, разжимает пальцы.

— Пошли проветримся, — хлопнув его по плечу, киваю на ворота. — Остынь.

— Я спокоен, — смешок.

— Больно, — констатирую. Звучит это как приговор, а не как вопрос или утверждение. — Знаю, что больно, я был в твоей шкуре, сынок, и это больно.

Темные глаза поднимаются к моему лицу.

— Дам хороший совет. Работай. Много и упорно. Пройдет время, и станет легче, поверь…

Мальчишка садится на бордюр, морщится, зажимая ладонью травмированное колено. Присаживаюсь рядом, упираясь взглядом в асфальт.

— Совет из вашего опыта? — подает голос.

Киваю, оборачиваюсь к безопаснику, а через пару секунд уже сжимаю поданную мне сигарету пальцами.

— Из моего, — прикуриваю.

— Она пожалела? — машинально кивает в сторону особняка.

— Я ее об этом никогда не спрашивал.

— Вы общаетесь? — спрашивает, прекрасно сам зная ответ на свой вопрос.

— По сей день.

— Я так не смогу.

— Если любишь, сможешь. Все меняется, Богдан… и очень быстро.

— Это уже не любовь, не любовь это!

— Время покажет. Время все ставит по местам.

— Как вы здесь оказались?

— Сыночек признался, что «открыл тебе глаза», идиот.

— Мама Марина поставит вам очередной плюсик.

Эти слова вызывают улыбку, срывают с губ короткий смешок.

— Да уж, минусов мне за эту жизнь хватило.

Шелест упрямо отказывается от машины, уезжает на такси, явно не понимая, что охрана в любом случае сопроводит его до дома.

Выбросив окурок, набираю Маринку, сообщаю, что все хорошо и что волноваться ей не о чем.

— Что за благотворительность? Это твой протеже? — Лукьянов с интересом смотрит вслед уезжающему такси. — А как же сыночек? Хотя да, с такими косяками вряд ли можно быть в любимчиках у родного папеньки.

— Поскалился?

— Ты так оперативно подчищаешь за сыночком, не подкопаться. Но мы же понимаем, что это не навсегда? Прокол неминуем. И вот когда это случится, я буду рядом.

— Слушай, может, тебе денег дать? Или шлюху снять? Какой-то ты, Маратик, нервный.

— Давай оставим твое предложение до лучших времен.

Закончив со всем этим, еду домой, честно говоря, туда я стремлюсь весь сегодняшний день и никак не могу добраться. На часах почти двенадцать. Водитель припарковывается в гараже. Захожу домой через смежную дверь между гаражными боксами и второй прихожей, ведущей сразу на кухню.

На ходу стягиваю галстук, предварительно ослабив петлю, расстегиваю пуговицы пиджака, в гостиной наливаю в бокал бренди и оседаю в кресло у зажженного камина.

Мариша появляется незаметно, очень тихо подкрадывается сзади, упирается ладонями в мои плечи, немного наклонившись, целует в щеку. Перехватываю ее руку, тяну на себя. Она огибает кресло, присаживается на колени, забирает у меня бокал и ставит его на пол.

— Устал?

— Нет, — обхватываю ладонями ее лицо, целую в губы, сминая в кулак подол ее черного свободного платья, — ты осталась, — говорю тихо, немного отстранившись, — я думал, уйдешь.

— Я хотела, а после решила, что это слишком бессмысленно. Саш, — ее пальчики пробегают по моей груди, — я…

Позади слышится грохот. Очарование момента тает, а глаза сами устремляются на источник шума. Оборачиваюсь, Марина поднимается на ноги, вздрагивает и прижимает ладонь к губам. Растерянно смотрит на меня. Я, кстати, в не меньшем шоке.

Сыночек стоит перед нами с разбитой рожей. Подносит к носу платок, убирая свободную руку в карман джинсов.

— Я, кажется, говорил тебе сидеть дома.

Мне еще после обеда сообщили, что он сбежал от охраны.

— Подожди, Саш. Данил, что с тобой? Кто тебя так?

Марина подается вперед, быстро приносит лед в пакете, протягивая его Даньке.

— Садись, голову не запрокидывай только.

— Так что с лицом? — останавливаюсь напротив, складывая руки на груди.

— Ничего.

— Александр Николаевич, — Глеб вваливается в комнату, — извините, не доглядели… но выяснили, где он был.

— И?

Глеб нервно смотрит на Марину, правда, она этого не замечает.

— У Шелеста.

— Что? — Мариша с неверием смотрит на начбеза. — Это Богдан тебя так? — растерянно переводит глаза к Даньке.

— Нет.

— Ты же врешь? Что произошло.

— Я хотел его поддержать после этой свадьбы.

— Поддержал, — сдавливаю переносицу пальцами, — в комнату иди. Тимуровец.

Данька уходит наверх, а Глеб оперативно набирает Борисова, нужно убедиться, что Шелест не сломал этому сердобольному нос.

— Саша, прости. Ну зачем он туда поехал? Богдан может быть вспыльчивым…

— Марина, все нормально. Даньке полезно. Пошли спать.

В спальне горит лишь свет ночника. Маринка снимает платье, ткань скользит по матовой коже и летит в кресло. Замираю за ее спиной, пальцы сами тянутся к застежке бюстгальтера, чтобы высвободить грудь, сжать ее в ладонях. Поцеловать в пульсирующую венку на шее, втянуть приятный запах духов, смешанный с ароматом тела.

Марина вытягивает руку вверх и заводит за мою голову. Сгибает ее в локте, плотно прижимаясь ко мне всем телом.

Становится жарко. Ее близость — это вечный пожар. Тотальное сумасшествие. Поцелуи не бывают спокойными, они жадные, поглощающие, потому что с ней невозможно по-другому. В ней нуждаешься, от нее зависишь. Это пожизненное наваждение, чувства всегда на грани. И неважно, сколько времени прошло…

Подталкиваю ее к кровати и, прежде чем она коснется матраца, поворачиваю к себе лицом. Медленно опускаюсь вместе с ней, припадая к груди, тугим соскам, обхватываю их губами, слегка прикусывая, слыша тихие вздохи.

Мариша приподымается, опоясывает ногами. Чувствуя мое возбуждение, сама расстегивает ремень на брюках, так нетерпеливо. Целует. Высвобождая естество и направляя в себя, немного сдвинув скользкую ткань белоснежных трусиков. Ее бедра подаются навстречу, лоно вбирает в себя полностью, досрывающизся с Марининых губ нестерпимых хрипов.

Шире разводит бедра, стягивая с моих плеч пиджак. Торопливо расстегивает мелкие пуговицы сорочки одна за другой. Убираю женские руки, снимая рубашку через голову, слыша треск швов, видя упавшие на ее кожу оторванные пуговицы.

Смотрю в ее глаза, продолжая двигаться чуть медленней. Ее расширенные зрачки, пальцы, бегающие по моему лицу, закушенная нижняя губа… упираюсь носом в ее изящную шею, провожу языком по тонкой коже.

Марина покрывается мурашками, тянется ко мне, впивается ногтями в спину, напрягается. Влажная, разгоряченная — моя. Переворачиваю ее на живот, чувствуя сопротивление. Мариша оборачивается, толкает меня в грудь, роняя на спину, зависает сверху, облизывает губы, опускаясь ниже. Теплые пальцы обхватывают головку члена, медленно сменяясь влажными прикосновениями. Рот вбирает его в себя полностью. Язык обводит головку, ладонь крепче сжимает ствол, начиная поступательные движения.

Прикрываю глаза, собирая в кулак пригоршни ее волос, подаваясь бедрами вперед. Слышу развязные причмокивания, которые сносят крышу. Не одна умелая шлюха не сможет доставить минетом столько наслаждения, сколько ты его получаешь от любимой женщины. Каждый звук, касание — все это околдовывает своим очарованием.

Пульсация зашкаливает, как и подступающая разрядка. В какие-то последние секунды успеваю включиться, дернуть ее на себя, сдавить в объятиях, войти в нее до самого основания, совершить пару толчков, выстреливая в нее своим удовольствием. Целуя в пухлые губы, не отпуская ни на секунду.