Глава 3

Доронин.

Мандраж, дикий мандраж от одолевающих мыслей. Самых ужасных, бередящих душу и разрывающих на куски сердце. Мамин звонок стал спусковым крючком вереницы происходящих в последнее время событий. Слишком много, слишком много всего произошло за это время. Упираюсь затылком в прохладную стену, прикрывая глаза.

Вдыхаю запах Маринкиных духов, крепче стискиваю изящную ладонь и не хочу шевелиться.

— Александр Николаевич.

Голос, врывающийся в размышления, раздражает.

— С мальчиком все прекрасно. Он больше испугался, чем пострадал. Сотрясения нет, просто ушиб. Мы не видим смысла оставлять его в больнице.

— Хорошо, — поднимаюсь, выпуская Маринину руку, — вас отблагодарят, — киваю, отвечая на рукопожатие. — Можем забирать?

— Да.

Дома чувства достигают апогея. Мысли разъедают и так почти расшатанный покой. Переворачиваю страницу какого-то непонятного журнала, попавшегося под руку. В доме тихо. После произошедших событий все разбрелись по спальням. Мама ни на шаг не отходит от Даньки и говорит: недосмотрела. Конечно, недосмотрела она, когда он был с нянькой. Это был первый раз, когда я действительно испугался за сына, раньше такого не случалось. Он шебутной, но за четыре года его жизни мы ни разу не срывались среди ночи в травму. Какие-то доли секунды после сообщения матери о том, что Даня в больничке, я подумал о самом худшем. По спине прошелся поток ледяного пота, а морозная дрожь завладела телом. Если бы с ним случилось что-то страшное, я бы себе этого не простил, никогда…

Отталкиваюсь от стола, вытягиваю руку к стоящей на кофейном столике бутылке, замирая в этом состоянии на несколько секунд. Сжимаю пальцы в кулак.

Минуя второй этаж, переступаю сразу через две ступеньки на третий. Долго слоняюсь из стороны в сторону, курю, неоднократно возвращаясь к двери Маринкиной спальни. Самолет утром. Утром у нее самолет.

Заношу кулак и в какой-то комичной нерешительности очень быстро, словно меня подгоняют, убираю руки в карманы. Возможно, глубоко внутри я хочу сделать этот шаг, но здесь и сейчас я прекрасно понимаю последствия. Этот разговор ничего не даст, а лишь все усугубит. На пару часов откинет назад во времени, а после с размаху шаркнет мордой об пол.

«Это никому из нас не нужно», — мысленно успокаиваю свою трусость.

Разворачиваюсь и спускаюсь к себе. Несколько раз выхожу на балкон, курю.

Тихий стук в дверь становится неожиданностью. Пересекаю спальню и тяну ручку на себя. То, что вижу за порогом, пугает и радует одновременно. Маринка делает небольшой шаг мне навстречу, отхожу в сторону, стараясь ее не касаться. Если дотронусь, весь самоконтроль полетит к чертовой матери.

— Ты как? — плотно прикрывает дверь и делает несколько шагов до стоящего в углу кресла.

— Нормально.

— Хорошо. Я на самом деле не знаю, зачем сюда пришла. Лучше пойду…

Баженова поднимается и хочет уйти. Я вижу это в ее глазах.

— Спокойной ночи.

Она уже отвернулсь. Прошла мимо, почти дотянулась до ручки двери. Еще пара секунд, и она уйдет. Не думая, едва успеваю сжать ее предплечье. Не сильно, но ощутимо тяну на себя. Марина вздрагивает, резко поворачивает голову и впечатывается спиной в мою грудь.

Крепче стискиваю ее острые плечи, втягивая тонкий шлейф духов. Касаюсь губами ее виска, прикрывая глаза. Марина не шевелится, словно не дышит. В ней бушует протест и тотальная сосредоточенность на моменте. У нее холодные пальцы, чувствую это, сжимая ее руку в своей.

Внутри все горит огнем. Потребность в ней достигает необъяснимого словами максимума, когда ты действуешь лишь на рефлексах, полностью утопая в данном, стоящем рядом с тобой человеке.

Маринка медленно высвобождается, поворачиваясь ко мне лицом, упирается ладонями в грудь, смотрит своими огромными, широко распахнутыми глазищами в мои. А вокруг тишина, ничего не происходит. Есть только она. Ее бушующие, словно море, серо-голубые глаза. К ней хочется прикоснуться, заключить в объятия, чтобы навечно оставить рядом с собой. Она — болезнь. Я слишком давно это выяснил. Она — зависимость, что-то неподдающееся объяснению. Все только на уровне чувств.

Провожу ладонью по ее щеке и ниже, поддевая пальцами лямку майки, стягивая ту с плеча. Белая кожа покрывается мурашками, мне кажется, что я слышу ее сердцебиение. Отчетливо, словно это мое собственное, а вокруг тишина и лишь ее лицо перед глазами.

— Саш…

Ее голос в дымке тумана, который уже давно затмил разум. Прикладываю указательный палец к ее губам, а после, зафиксировав ладонь под ее шеей, притягиваю к себе. Целую. Нет, скорее, просто прижимаюсь своими губами к ее, все еще чувствуя напряжение каждой мышцы в ее теле. Она натянута словно струна, лацканы моего пиджака стиснуты под ее кулаками, а зрачки похожи на блюдца.

— Без тебя плохо.

— Нет, — шепчет в мои губы, — без меня лучше.

— Кого ты в этом убеждаешь, меня или себя?

Точка невозврата уже пройдена. Сумасшествие, настоящее, ощущаемое всеми органами чувств.

Целую. Да, именно так, как мне этого не хватало. С напором, всепоглощением, когда есть только она и я. Осязаю ее прикосновения — горячие, жадные, сводящие с ума. А в голове пролетает вся жизнь. Непомерное и такое далекое счастье, оно у нас было, жило внутри наших душ и засохло, как комнатный цветок, который перестали поливать ленивые хозяева.

Эмоции на пределе. Пульс зашкаливает от прошлых ощущений, умело сплетающихся с настоящими. Она рядом, близко. Кожа к коже.

Увлекаю за собой, быстро снимая с нее черную майку. Оголяя плоский живот и полную, все еще спрятанную под гладким бельем грудь. Марина вздрагивает от прикосновений, огибая руками мою шею, приподымается на мыски, заглядывая в глаза.

— Доронин, — закусывая губу, — я боюсь.

— Меня?

Отрицательно качает головой.

— Себя…

— Не бойся, — приподымаю ее над полом, позволяя стройным ногам себя опоясать.

Сделав шаг назад, присаживаюсь на кровать. Марина заводит руки за спину, расстегивает крючки бюстгальтера и медленно высвобождает плечи из бретелек.

— Это ничего не будет значить, — шепча, отбрасывая белье в сторону.

— Ничего, — отрицаю, сжимая ее грудь, — совсем, — провожу влажную дорожку языком от ключицы к мочке уха.

Маришины тонкие пальцы спешно расстегивают пуговицы моей рубашки. Холодные ладони касаются кожи, создавая температурный контраст. Сводят с ума.

Опрокидываюсь на одеяло, утягивая ее хрупкую фигуру за собой. Хаотичные движения руками по ее спине, вынуждающие выгнуться. Поцелуи в пухлые губы и непреодолимая жажда ее подчинения. Бешеное цунами, вздохи, которыми я упиваюсь, как самыми сладкими звуками.

Запускаю пальцы в ее волосы, собирая их в кулак.

Перекатившись, нависаю над ее телом, широко разведенными коленями.

Втягиваю розовый сосок, обводя острую горошинку языком, слушая глубокие вздохи, чувствуя с силой впивающиеся в плечи ногти. Марина дрожит.

Ее неосязаемое волнение витает в воздухе, накаляет атмосферу. Искрящаяся близость, такая желанная и, кажется, недоступная уже целую вечность. Мне никогда и ни с кем не было так хорошо, как с ней. Словно зависимый, упиваюсь ее движениями, выгибающимся телом. Быстро стягиваю узкие, облепляющие стройные ножки леггинсы, прикусывая кожу на бедре.

Ошалелые, голодные движения. Жажда ее тела. Хочется погрузиться в нее, почувствовать напряжение мышц, тепло и шелковистость лона. Несколько манипуляций с ремнем, острая, почти ноющая боль, смешанная с нетерпением.

Упираюсь локтями в матрац, обхватывая ладонью Маринкино лицо, целую, опуская руку ниже, разводя складочки и медленно касаясь набухшего бугорка. Реакция тела не заставляет долго себя ждать, ее глаза мутнеют, а ногти собирают тонкую шелковую ткань пододеяльника.

Она влажная, возбужденная и оголенная, как тысяча высоковольтных проводов. Теперь время переходит на какой-то неуловимый бешеный ритм, измеряется в секундах. Его становится слишком мало. Впрочем, как и всегда.

Убираю руку и, быстро раскатав презерватив, просовываю ладонь под Маринкино бедро, погружаясь в нее до основания.

Марина.

У Доронина всегда была эта привычка — брать и добиваться того, что так сильно хочется. Я в цепочке его хотений не была исключением. Не была, но никогда не могла устоять. Как и сегодня, как и сейчас.

Когда я шла в его спальню, то прекрасно отдавала себе отчет в том, чем это может закончиться. Ведь в глубине души я тоже этого желала. Иногда первичные, животные инстинкты сильнее нас, особенно они обостряются в минуты слабости, душевной боли и отчаяния. Ты хочешь быть нужной, хочешь, чтобы тебя обняли и никогда-никогда не отпускали.

Эта ночь стала наваждением.

Я не могла им надышаться. Эти объятия, поцелуи — они плавили кожу, пробирались глубоко в душу и заставляли вновь и вновь ходить на краю пропасти. Нашей с ним пропасти. Один неверный шаг, и мы могли сорваться. Убить все то, что хранили друг к другу долгие годы.

Но утро, утро должно было расставить все по своим местам, как и всегда. Я проснулась первой. Очень долго лежала в утренней полутьме и смотрела в потолок. Прислушивалась к шорохам за дверью комнаты и не знала, что делать дальше.

Было ли мне стыдно? Жалела ли я? Нет. Я с уверенностью могла ответить нет, оба раза.

Выдохнув и откинув одеяло, спустила ноги на пол, подбирая с паркета свое белье. Тихими шажками добралась до ванной, оседая в душе и притягивая колени к груди. Теплая вода, стекающая по телу, напоминала о ночи. О поцелуях и объятиях.

Оставив полотенце и вернувшись в спальню, я замерла у стеночки и не моргая смотрела на включенный светильник и пустую кровать. Колени подкосило. Я хотела сбежать первой, но Сашка меня опередил.

— Это ничего не изменит.

Шепот получился тоскливым, а солнце уже почти взошло. Натянув свои вещи и выскользнув в коридор, перебежками добралась до комнаты и закрыла дверь на ключ. Почти час приходила в себя, приводила в порядок лицо, волосы и даже выкатила чемодан, на пару секунд оставив его за дверью, забыв на тумбочке телефон.

Когда вернулась, попыталась улыбнуться. Доронин стоял напротив, сложив руки на груди, отгораживаясь и закрываясь от меня и ситуации в целом.

Говорить не хотелось, объясняться было лишним. Для нас обоих это было ненужным.

— Позавтракаем? — взглянул на мой чемодан. — И тебя проводят в аэропорт.

— Я хотела еще заехать на кладбище…

Он кивнул. Что это обозначало, я не очень поняла, но переспрашивать не стала.

В столовой впервые за эти дни было людно. Анна кормила Даню, Доронин сразу же сел за стол, беря в руки вилку. Я, чувствуя себя семнадцатилеткой, прижала пятую точку к стулу, без энтузиазма разрезая яичницу ножом.

Сашка очень быстро уехал, я же осталась сидеть здесь как приклеенная. Взглянула на часы, понимая, что могу опоздать на самолет, если не потороплюсь. Хотела встать, но свекровь, бывшая свекровь, посмотрела на меня с немым вопросом, а после села рядом, сжимая покоящуюся на столе ладонь.

— Марина, все хорошо? Ты очень бледная.

— Нормально, вы извините, я опаздываю уже.

— Значит, все-таки улетаешь?

Она спросила это то ли с пренебрежением, то ли с разочарованием.

— Да.

— Очень жаль, я думала, у вас все наладится.

— Все не так просто, как вам кажется.

— Марина, я очень хорошо к тебе отношусь, но мне больно на все это смотреть. Не береди ему душу, у него и так очень-очень много проблем.

— Я знаю. До свидания.

На кладбище я пробыла совсем чуть-чуть. Положила цветы бабушке, плюшевого зайца малышу и уехала в аэропорт. Рейс задерживался, поэтому еще минут сорок пришлось сидеть и пить кофе.

Когда объявили посадку, я собрала свои вещи, накинула на плечи пиджак и отчетливо почувствовала за спиной присутствие. Его присутствие. Медленно обернулась, крепче сжимая руки в кулаки. Саша стоял позади, в расстегнутом пальто, один. Возможно, охрана и гуляла где-то поблизости, но я ее точно не замечала.

Доронин взял мою ладонь, провел по ней подушечками пальцев, а после вложил листок, вырванный из ежедневника-планировщика.

— Что это?

— Мой московский адрес. Возвращайся, Марин.

— Саш, я…

— Ничего не говори, просто позвони или сразу приезжай, если решишься. Я буду там через две недели. Уверен, этого времени хватит, чтобы подумать.

— Но ведь так нельзя. Мы, я все разрушила, а собирать осколки сложно. Нельзя просто сказать: возвращайся. Так не бывает.

Доронин усмехнулся, крепко сжал мои ладони, заглянул в глаза и отступил назад.

— Подумай…

***

Перелет оказался долгим. Я раз за разом прокручивала в голове его слова, нашу ночь и не могла найти себе места. Пришедший пару лет назад покой развеялся, а мозг взрывался от мыслей. И что дальше? Нужно принять решение. Я должна что-то решить.

Первое и главное — завершить то, что я начала, — поставить точку в отношениях с Костей.

Питер встретил меня солнцем, настоящим началом новой жизни. Из Пулково добиралась на такси, смотрела в окно, на прохожих, здания, длинные проспекты, а в голове крутила речь. Обычные слова, которые нужно сказать, чтобы уйти. Закончить эти отношения, так быстро сделавшие нас чужими людьми. Ведь вначале мы реально были близки. Поддерживали друг друга, не давая утонуть в серости улиц и отвращении к жизни. Костя помог мне, вытянул меня из ямы, в которую я так стремительно себя загоняла. В какой-то период времени мне были очень нужны разговоры и его поддержка. А потом все изменилось. С каждым днем мы лишь отдалялись. И здесь нет ничьей вины. Я знала, что у него были другие женщины, как и у меня другие мужчины. Это было неизбежно. Мы сошлись лишь на моей трагедии, трагедия закончилась, и общего не осталось.

Нужно было уйти раньше, но я слишком привязалась к Сашке. В какой-то момент поняла, что воспринимаю его как своего собственного ребенка. Тянула. Тянула время, наблюдая за тем, как он растет. У него сложный характер, ужасные взаимоотношения с отцом, которые я старалась сглаживать, иногда получалось, иногда нет.

В парадную вошла поджимая губы, лифт распахнул свои створки, и я поднялась на шестой этаж. Отыскала в сумочке ключи и, открыв дверь, переступила порог. В квартире было тихо. Пусто.

Прошлась по комнатам, собрала вещи в другие чемоданы, приняла ванну и, налив чай, устроилась на кухне в ожидании Костиного прихода. Он знал, что я возвращаюсь сегодня.

Сашка появился первым, влетел в квартиру на всех парах после секции по футболу и, не снимая кроссовок, забежал на кухню. Обнял, широко улыбнулся, усаживаясь напротив.

Нужно было начать говорить, но слов не было. Казалось, что я его предаю тем, что ухожу. Бросаю.

— Саш, ты уже почти взрослый и должен меня понять…

- Ты уходишь? — спросил воинственно, стискивая зубы.

— Мы можем встречаться. Мне тяжело это говорить, но я просто не могу иначе. Не могу остаться.

— Я понимаю. Можно я поеду с тобой?

Он спросил это обыденно, затаил дыхание и шире распахнул глаза. На такой взгляд невозможно ответить нет.

— Нужно поговорить с отцом, все не так просто.

— Все просто. Если я тебе не нужен, так и скажи.

— Саша, я чужой для тебя человек. По документам я тебе никто.

— Ты роднее, чем он, — пренебрежительно кивнул на висящее фото отца в военной форме.

— Давай мы дождемся отца и поговорим все вместе.

— Я не хочу оставаться с ним, мы друг друга не понимаем.

После Сашкиных слов остался осадок и чувство вины. А казалось, я уже и забыла, что это такое.

Костя вернулся после девяти, злой, не настроенный на разговоры. Хотел проигнорировать меня, сына, но все же взял себя в руки, присаживаясь за стол переговоров. Это были долгие несколько часов. С криками, возмущениями, непринятием ситуации.

— Ты останешься со мной, и точка! Я твой отец, я! Поэтому ты будешь делать то, что я тебе прикажу. Понял меня? — с пеной у рта и всяческим пренебрежением во взгляде на меня.

— Ты? Отец? Я тебя терпеть не могу.

Сашка не оставался в долгу и тоже был непреклонен. Что я чувствовала в этот момент? Стыд. Наверное, только сейчас поняла, что своим присутствием лишь разрушила эту семью. Им было бы лучше без меня. Но разве я могла знать, что все обернется так? Могла догадаться. Ведь это не так сложно.

— Прекратите. Давайте найдем компромисс.

— Он не уедет с тобой, даже не надейся, поняла меня?!

— Услышала, а теперь послушай ты…

— Все, мне это надоело, я устал. Хочу спать.

С этими словами и громко хлопнувшей дверью Костя удалился в спальню.

Я возвращалась в Москву с окровавленным сердцем. Я была так виновата перед Сашей, но не могла там оставаться. Мы договорились, что будем созваниваться хоть каждый день. Что я буду прилетать. Но делать этого не пришлось. Через две недели после того, как я устроилась на работу, мне позвонил Костя. Его ссылали в длительную командировку, подробности он не уточнил, был все так же непреклонен в отношении сына, но заявил, что устроил его в московскую школу-интернат, прося иногда проведывать.

Не знаю, но, возможно, именно с этого дня и пошел обратный отсчет.

Доронин.

После того как Маринка улетела, я долго не мог найти себе места. Хотелось ли мне что-то менять? Да, хотелось. Но мои предыдущие методы могли лишь усугубить ситуацию.

Я находился в каком-то подвешенном состоянии.

Не стал вызывать Марата к себе в кабинет, назначив встречу на нейтральной территории.

Лукьянов приехал не один. Людка зашла в ресторан первой, скинула плащ в руки официанта и деловито уселась напротив. Нам троим было что обсудить. Мой внезапный — для них — и давно запланированный — для меня — переезд не давал покоя. Нас ждала переделка бизнеса, а это всегда не так легко, как хотелось бы.

— Значит, ты все решил? — Люда сделала глоток черного кофе из маленькой чашки, морща нос.

— Решил. Весь здешний бизнес остается на вас. Моя доля остается моей, как и проценты со всего, что имеем. Решения глобальных вопросов согласуете со мной, в остальном я полностью развязываю вам руки.

— И не вмешиваешься в наши методы ведения бизнеса, — добавил Марат, потирая циферблат часов.

— Не вмешиваюсь, если они не выходят за рамки дозволенного и мое участие не будет предаваться огласке.

— Я в деле, — Лукьян хлопнул в ладоши, подзывая официанта, — это нужно отметить. Когда улетаешь?

— Ты, как никто другой, ждешь этот момент. Через неделю. У меня еще осталась пара дел в администрации.

Марат кивнул и многозначительно посмотрел на сестру. Люда поджала губы, отодвинула от себя чашку и, взглянув мне в глаза, спросила:

— К чему такая спешка? Что будет в Москве?

— Баллотирование в думу.

Маратик удивленно вскинул брови, цокнув языком.

— А бизнес? Если ты решил податься в чиновники, то кто будет «новым» владельцем?

— Вот об этом я и хотел поговорить. Люда?

Сестра встрепенулась, отрицательно мотая головой.40393c

— Нет. Нет, ты серьезно?

— Большую часть я уже переоформил на маму, кое-что должно перейти тебе. Приезжай завтра ко мне на работу, я подтяну юриста. А пока извиняйте, но я уже опаздываю.

Пожав руку Марату и приобняв сестру, выхожу на улицу, в спешке садясь в машину. На сегодня запланировано еще несколько важных встреч.

Домой вернулся после ужина и парочки дел в банке. Нужно было проводить маму в Москву, они с Данькой улетали раньше. Вынужденные меры безопасности. Покурив, поднялся в детскую, мама нависала над Даниной кроватью. Заметив меня, отошла назад и широко улыбнулась.

— Сынок.

— Привет, — коснулся губами материнской щеки, переводя взгляд на сына, — надо будить. Самолет скоро.

— Знаю, но он так сладко спит. Давай попьем кофе и дадим ему еще парочку минут.

В гостиной горел камин, а Тома принесла на большом круглом подносе две чашки кофе, поставив те на стеклянный кофейный столик.

— Когда ты к нам прилетишь?

— В конце недели.

— Хорошо. Может быть, там будешь почаще бывать дома…

— Это вряд ли.

— Сын тебя почти не видит, так нельзя.

— Я обеспечиваю ему безбедное будущее.

— На одних деньгах далеко не уедешь. Да и не всегда они способны помочь, ты это лучше меня знаешь.

Мама многозначительно взглянула мне в глаза, имея в виду Марину и всю произошедшую с нами ситуацию в целом.

— Давай не будем об этом.

— Я за тебя боюсь.

— Не стоит. Все будет нормально.

— Да уж… вы с Мариной поссорились?

— Нет.

— Я думала, она останется.

— Ма-ма, — с нажимом.

— Хорошо-хорошо, поняла, не лезу.

Наверху послышался плач. Мама встрепенулась и подалась вперед, чтобы встать. Коснувшись ее плеча, сам поднялся на ноги, прося ее не беспокоиться. Данька орал на весь дом, не привык просыпаться один. Мама вечно его караулила и частенько оставалась спать в детской.

— Что за шум?

Ребенок всхлипнул и, увидев меня, разрыдался еще больше.

— Тихо. Не реви, — вытащив его из кроватки и подняв на руки, — Да-нил.

Данька еще немного понедовольствовал, но достаточно быстро пришел в себя и даже парочку раз улыбнулся. А всю дорогу в аэропорт просидел у меня на руках, практически не отлипая.

Когда они с мамой вошли в самолет, стало не по себе. Даниил капризничал, мама пыталась его успокоить. Смотреть и слышать все это было тяжело.