Эпизод первый: Встреча; Глава 1

Конец 80х

Доронин.

Подаюсь вперед, понимая, что уже поздно. В этом вся Баженова! Маринка летит вниз с этой проклятой горы, закручиваясь волчком. Перемахнув через поломанные ветки, не то бегу, не то скатываюсь за ней следом на подошвах кроссовок.

Пара секунд, и мы оба валяемся на песочной дороге. Прижимаю ее к своей груди, приоткрывая один глаз, слышу ее тихое завывание, конечно, это только начало. Размыкаю захват и сажусь рядом с ней.

— Живая?

Маринка всхлипывает и, обливаясь слезами, усаживается на пятую точку, смотря на свои грязные ладони и разбитые колени. Руки и ноги украшают красные следы от травы и хлестких веток, встреченных на ее пути, пока она катилась вниз.

— Не знаю, — сводит брови, растирая щеки, не переставая смотреть, как кровь мелкими струйками сочится из ранок, исполосовав голени.

— Ты зачем туда полезла?

Мне смешно и жалко ее одновременно, снимаю футболку, прикладывая ее к разодранным коленям.

— А зачем мы сюда пришли? За земляникой.

— Конечно, именно в этой яме ее было тьма, — откидываюсь назад, падая на песок, царапающий спину, сдерживая смех.

— Мне больно, Доронин, а ты издеваешься, — еще один всхлип.

— Давай подую.

— Подуй, — задирает подбородок, начиная икать от слез.

Отталкиваюсь от земли, аккуратно перекидывая ее ноги через свои. Она ойкает, состряпав недовольную мордашку.

— Больно.

— Терпи, подую — и заживет.

— Конечно, — вздыхает.

Маринка упирается лбом в мое плечо, тяжело дыша.

— Как домой пойдем? — убираю футболку, дуя на ранки.

— Ты меня отнесешь.

— Тут километров шесть.

— А я не такая и тяжелая.

— Аргумент. Сходили за земляникой, блин.

Маринка начинает громко смеяться, вздрагивая от прикосновения моих пальцев под своим коленом.

— Поаккуратнее.

— Ага.

Сейчас было бы неплохо подняться наверх и принести воды, чтобы промыть ее царапины. Что у нее в голове вообще? Ходит, под ноги ни черта не смотрит. Закатываю глаза, замечая ее хитрую улыбку.

Если бы не дружба, я бы нашел миллион других способов, чтобы ее успокоить, жаль, это не про нас, да и в армию скоро, поэтому геморрой с девчонками мне сейчас совсем ни к чему. Хотя моя Баженова красотка, одни только ноги чего стоят, мысленно даю себе оплеуху и резко убираю от нее руки. Все, пора домой, а вечером с Лукьяном по девкам, иначе я точно ее случайно где-нибудь… все, стоп. Домой идем.

Встаю, аккуратно поднимая ее с земли. Платье задирается под моими ладонями, а Маринка, ойкнув, обнимает мою шею, убирая с лица каштановую прядь. У нее длинные густые волосы, они ярко блестят на солнце, переливаются так, что к ним хочется прикоснуться.

У нас с Баженовой с самого начала сложились какие-то странные и непонятные для окружающих отношения. Мы не встречались, никогда не были парой и ни разу не целовались. Нас связывала крепкая взаимная дружба, и многие, конечно, в это не верили.

В шесть лет, родители привезли Маринку к бабушке, в наш город из Москвы. Здесь, она пошла в школу, и осталась жить. Нагло поселившись в соседнем подъезде, эта девчонка превратила мою жизнь в ад. Моя мать, которая дружила и дружит с бабой Вандой, заставляла меня помогать Баженовой в школе, ведь Мариша новенькая и маленькая. Тогда она меня раздражала, до ужаса. Все гонять в футбол, а Доронин, как последний идиот, ведет эту мелочь домой после продленки. Мне тогда было девять.

— Пешком не дойдешь?

— Я вообще-то пострадавшая.

— Ладно, понял, понял.

Выбравшись из карьера, усаживаю ее на траву, быстро ополоснув ранки водой.

— Доронин, когда ты там в армию собрался?

— Через неделю. Я откуда знаю, повестки еще не было.

— Обязательно напиши мне письмо.

— Обязательно, — язвительно.

— Блин, ну вот что я буду без тебя делать?

— В институт свой бегать.

— Это же мой первый курс, жаль, что тебя не будет.

— Зато я наконец спою тебя, когда ты будешь выпускаться.

— Ой, ненормальных своих спаивай.

— Анфиску, например?

— Не трогай Мартынову, она и так на тебе помешалась! — голос становится тверже.

— Да нужна мне твоя Анфиска, пробы ставить негде.

— Доронин, блин, ничего, что она моя подруга?

— Да не, нормально.

— Все, пошли уже. Есть хочется.

— По лбу не хочется? — обливаю голову остатками воды

— Так смешно-о-о-о.

Не среагировав, иду вперед, не забыв прихватить Баженову с собой. Мы топаем часа два, потому что кто-то просто не может молчать и сидеть смирно. Она постоянно вертится, поправляет платье, волосы, а я делаю все, чтобы только не смотреть в вырез на ее груди. Мне хватает и этих прикосновений, да и вообще, кажется, я перегрелся, потому что моя Баженова — друг, а не баба. Хотя в последнее время я готов с собой об этом поспорить.

Во дворе затаскиваю ее в подъезд. Ванда Витольдовна открывает дверь и, охнув, пропускает нас в квартиру.

— Саша, здравствуй.

— Здравствуйте.

— Марина, — вздох, — ну что с тобой опять приключилось?

— Все хорошо бабуль, — улыбка, — меня в комнату, — уже мне.

— Саш, так проходи, не разувайся, — баб Ванда идет следом.

Сажаю Баженову на кровать, растирая затекшую шею. Она так в меня вцепилась, до сих пор ощущение, что машину картошки разгрузил.

— Марина, у тебя кровь, — женщина подается к внучке, рассматривая ссадины на коленях.

— Я чуть-чуть упала с горы.

— Что? Марина!

— Ну ба, все нормально.

— Сейчас перекись и зеленку принесу.

— Может, без зеленки?

— Нет.

— Блин, придется ходить в джинсах.

— Какая трагедия, никто не будет пялиться на твои ноги.

— А ты и рад.

— Я?

— Ну не я же. Ты меня сегодня всю излапал.

— Я тебя домой притащил, а мог бы бросить.

— Ладно-ладно. Вечером гулять пойдем?

— Нет, я с Лукьяном.

— Я возьму Анфиску и с вами, правда, потом у меня дело, но немножко могу…

— Мы не на ту прогулку, — убираю руки в карманы, облокачиваясь на подоконник.

— Точно, ты с Маратиком только по девкам путаешься.

— Очень интересное занятие.

— Погоди, сейчас тебя заберут, и два года будут поить бромом.

— А ты и рада.

— Конечно рада. Я просто не могу смотреть, как мой Доронин со всякими швабрами зажимается. Вот хоть бы одна нормальная была.

— На своих уродцев посмотри.

— Знаешь что, — хочет встать, но, передумав, швыряет в меня игрушечного медведя.

Ловлю игрушку, вытянув руку.

— Так, вот зеленка, — Маринкина бабушка возвращается в комнату, — и перекись. Ты сама или мне?

— Я сама, бабуль.

— Отойдите от нее подальше лучше — оглохнете. Она сейчас визжать будет, хотя это всего лишь зеленка.

Маринка цокает языком и капает на ранки перекись.

— Блин, еще рука болит, синяк будет.

— Марина, ты у меня тридцать три несчастья.

— Ага. Ба, а покушать есть что-нибудь?

— Щи будете? И я там пирогов с морковкой напекла.

— Все будем, — забираю у Баженовой зеленку, чтобы открыть, иначе через минуту она вся покроется раствором бриллиантовой зелени, — на, - протягиваю обратно.

— Спасибо. Я только чай и пирожок.

— Саш, а ты?

— Я буду все.

— Ладно, через пару минут приходите в кухню. Ты сама дойдешь? Раненая моя?

— Думаю, да. Да и вообще, тут вон Доронин есть, донесет.

— Марина, прекрати издеваться над Сашей. Я бы на твоем месте, — поворачивается ко мне, — в кино с ней сегодня не пошла.

— В кино? — свожу брови, не понимая, о чем речь.

— В кино, в кино, — вклинивается Маринка, — забыл, что ли? Мы с тобой сегодня на вечерний сеанс собирались.

— Забыл, — улыбаюсь ее бабушке.

Как только баб Ванда уходит, смотрю на Баженову, ожидая объяснений.

— Мы с Сережечкой договорились в кино, но ты же знаешь, бабушка меня вечером с незнакомым ей парнем не отпустит. Вот я и приукрасила. Чуть-чуть. Мы же друзья.

— С тем Сережечкой, которому в прошлый раз наши местные пендалей надавали?

— Не смешно вообще-то. Он, между прочим, хороший, в институте моем учится.

— Учителишка.

— Фу, Доронин, как грубо. Донесешь?

— Сама дойдешь.

Выхожу из комнаты, понимая, что начинаю злиться. Сережа, бл*дь, какой-то. Достала уже со своими хахалями. Саша, прикрой, бабушка не отпустит! Бесит.

На кухне мою руки и сажусь за стол. Маринка приковыливает следом, а в дверь раздается звонок.

— Я открою, ешьте.

Ванда Витольдовна идет в прихожую, откуда я слышу знакомый голос. Вскоре запыхавшаяся Людка, моя сестра, появляется в дверном проеме с кислой миной на лице.

— Так и думала, что ты здесь, — на выдохе.

— Чего? — откладываю ложку.

— Тебе повестка пришла. Мама там плачет, — выдает сестрица, сползая по стеночке на корточки.

Маринка роняет на пол пирог, который сжимала в руке, и застывает, сидя с открытым ртом.

Прошло 2 года. 90-е

Марина.

— Баженова! Ба-же-но-ва!

— Да иду я, — ворчу, открывая дверь.

Подружка залетает в квартиру с горящими глазами, скидывая туфли у комода, и нагло прет на кухню.

— У меня таки-и-и-ие новости, закачаешься. Мой Доронин возвращается из армии, — заявляет, усаживаясь на стул. — Людка сказала, что Саня сегодня приезжает.

— Когда он успел стать твоим? — наливаю в чашки заварку.

— Всегда им был, — хмурит бровки, — вернулся мой Сашенька.

— Я тебя поздравляю, — забираюсь на подоконник, сжимая в руках кружку, и делаю небольшой глоток.

— Ты за меня совсем не рада?

— Очень рада, — улыбаюсь, но, наверное, не очень искренне.

Меня бесит эта ее приставочка «мой», потому что не ее он совсем.

Анфиса продолжает болтать, а я смотрю сквозь нее, крепче сжимая фарфор в своих ладонях. Ее бестактность дико раздражает. Впрочем, мы же с ним просто друзья. Да, именно они, но почему-то сейчас этот факт меня напрягает. Возможно, потому что, пока он был в армии, я регулярно бегала на почту за письмами, до сих пор чувствую то предвкушение, с которым я их распечатывала.

Прошло целых два года, а я все еще с замиранием сердца вспоминаю, как убегала ночью из дома тайком от родителей, чтобы прогуляться по ночному городу. Как он тащил меня с карьера шесть километров, когда я свалилась с горы, он тогда рассказывал мне дурацкие анекдоты и дул на разбитые колени. А я ревела и смеялась.

Мы не встречались, нет. Даже не целовались, мы дружили. А потом его забрали в армию, так быстро, словно по щелчку. Я заболела в самый неподходящий момент, и, когда я лежала с температурой под сорок, папа, решивший навестить нас с бабулей, не пустил меня на проводы, и я прорыдала полночи в подушку, слыша из окна песни под гитару и крики Доронинских друзей во дворе. Я так с ним и не попрощалась…

Через неделю, как только мне отменили постельный режим, я купила конверт, села за стол и долго не знала, что написать, было так много мыслей, что позже не могла остановиться. Исписав четыре листа, я оправила лишь один.

Два года его службы мы обменивались письмами, которые стали моей отдушиной. Они были наполнены позитивом и возвращали во времена беззаботности. Я писала только о хорошем, как и он. Я писала о том, как мне нравится учиться, а сама рыдала над этим письмом, смотря на фото умершей матери. Я ничего ему не рассказала, ни о том, как ее не стало, ни о том, как в моей жизни появился Боря. Долгое время никто не знал о наших отношениях с Яковлевым, нет, мы ничего не скрывали, все это вышло само собой. Когда умерла мама, он очень сильно меня поддержал, не знаю, что бы со мной стало, не будь его рядом.

— Так, на вечер ничего не планируй, я все придумала.

Анфиска вернула мена на землю своим заявлением, а дверь в прихожей открылась. Я спрыгнула на пол и направилась туда, оставляя Мартынову наедине с ее безумными идеями.

— Бабушка! — забрала у нее пакет. — Зачем ты все это таскаешь? У тебя же сердце.

— Прекрати, я не беспомощная, Марин.

— Конечно нет, но я переживаю.

Бабуля разулась и бойко пошагала в кухню.

— Баба Ванда, Сашка Доронин из армии возвращается, — прощебетала Анфи воодушевленно. Мартынова никогда не умела сдерживать свои эмоции.

— Считай, прощай, спокойная жизнь. Весь двор опять вздрогнет.

Бабуля вздохнула, а я со смешком закатила глаза, усаживаясь обратно на подоконник. Ба же налила в кастрюльку молока, ставя ту на плиту.

— А вы Марину отпустите с нами сегодня?

— Анфиса!

— С кем с вами?

— С Борей, например, — наимилейше улыбнулась, пытаясь задобрить бабулю.

— Опять гулянки? Не нравится мне это.

— Бабулечка, — хмурюсь, закинув ногу на ногу, — не ворчи. Тебе ничего не нравится.

— Я не ворчу. За тебя же переживаю.

— Ну мы же хорошие девочки, вы же знаете, — вставляет пять копеек Анфи.

— Знаю я, знаю. А по поводу вечера надо подумать…

— Пошли, Анфиса, — хватаю подругу за руку, раздражаясь из-за бабушкиных слов.

Я не хочу ее расстраивать, но и отпрашиваться погулять в восемнадцать лет меня тоже не совсем устраивает.

— Куда пошла? Есть сейчас будем, — грозно кричит вдогонку бабуля.

— Мы в комнату, — закрываю дверь, падая на подушку, валяющуюся на полу рядом с телефоном.

— Блин, ну она же отпустит?

— Не знаю. Да и какая разница?

— Марина! Как — какая разница? Ты моя подруга, ты мне нужна, а как же группа поддержки?

— Ну если только…

— Ты что, совсем не рада Сашкиному возвращению? Вы же все детство дружили.

— Дружили, дружили. Очень рада, — отворачиваюсь.

Какая-то я сегодня нервная, чересчур нервная. Анфи это чувствует, а потому быстренько собирается слинять.

— Так, я домой, мне срочно нужно сделать прическу и маникюр. Ты забежишь?

— Не знаю. Борю подожду, обещал приехать.

— Он все еще на даче?

— Да, маман припахала его по уши.

— Тогда тем более ко мне приходи, вместе веселее ждать, и у меня у мамки вино домашнее припрятано.

Анфиса подмигнула и, подпрыгнув с пола, провела ладонями по своей талии, покрутившись перед трюмо.

— Я подумаю.

За дверью послышался недовольный голос бабули.

— Все, мне пора, приходи!

— Ладно.

Выпроводив Мартынову, иду обратно на кухню.

— Ты полы вымыла?

— Конечно, — отвечаю, вытеснив ее от плиты и помешав молоко железной ложечкой.

— Отец обещал приехать завтра.

— С этой своей?

— Марина, ты знаешь…

— Я знаю, просто не могу свыкнуться.

— Он еще не старый мужик, ему нужно жить дальше.

— Я все понимаю, бабушка. Все понимаю.

Со смерти матери прошло чуть меньше двух лет, а отец уже нашел себе новую пассию. Елена, врач-онколог, они познакомились в больнице, где лечилась мама, и иногда мне кажется, что их шашни начались еще тогда. Не могу об этом думать, стискиваю пальцы в кулаки. Отец тяжело перенес смерть мамы, и возможно, не оправился до сих пор. Не знаю, кто для него эта женщина, носовой платок, жилетка, или он действительно что-то к ней чувствует…

Отец с матерью были вместе со школы, поженились, когда маме было семнадцать, ее родители подписывали разрешение на заключение брака. После еще десять лет мотались по гарнизонам. Отец был военным моряком, а я поздним ребенком, до меня у матери случилось три выкидыша, это сильно подорвало ее здоровье. Когда я родилась, папа уже был при звании, сейчас же он и вице-адмирал, и первый заместитель главнокомандующего ВМФ. Серьезный человек, у которого ни на что нет времени. Даже на собственную дочь…

Мама была рядом с ним всю свою жизнь, но, несмотря на его успехи в работе, не переставала заниматься карьерой. Сразу после родов она продолжила играть в театре. Вся ее жизнь напоминала хорошо поставленный спектакль. Она всегда отыгрывала так, словно в последний раз…

Я не очень помню родителей в те времена, когда была ребенком. Сначала меня воспитывали няньки, потом отец решил, что будет лучше, если я отправлюсь жить к бабушке. Так и случилось, я переехала в небольшой город в пятистах километрах от Москвы, а родители продолжили строить карьеру.

Поджав губы в такт своим мыслям, я чуть не проворонила момент, когда закипело молоко. Вздрогнув, убавила огонь, высыпая ячневую кашу в кастрюльку.

— Скоро будет готово.

Бабушка одобрительно кивнула, выглянув из-за развернутой газеты, и вновь принялась за чтение, поправив на носу очки.

Помешивая крупу, я задумалась о Сашке. Когда мы учились в школе, от Доронина пищали все девчонки, которых я знала. Многие из этих дам терпеть меня не могли, я ведь вечно таскалась за Саней следом, так пошло с детства, он стал первым человеком, с которым я познакомилась в этом городе. Помню, как его друзья надо мной издевались, обзывали и угрожали у Сашки за спиной, чтобы я больше к ним не приходила. Правда, я сразу же ему на них настучала, после они меня не трогали, видимо, получили люлей. Я всегда воспринимала Доронина как старшего брата, а когда выросла, окончательно поняла, что с ним мне ничего не страшно.

Я верила и верю в нашу дружбу, как во что-то священное, настоящее, когда у тебя есть человек, с которым ты можешь быть собой. Анфи вечно меня к нему ревновала и устраивала скандалы, я же, в свою очередь, ограждала ее от него, чтобы после она не лила в подушку слезы. Доронин не был милым и прилежным парнем, он был бабником, а Анфиска этого не понимала, твердя мне, что с ней он остепенится, ведь она та самая. Наивная.

Смотря на нее сегодня, я поняла, что ничего не изменилось, судя по Анфисиной реакции, она вновь будет липнуть к Сашке, а тот, не пропустит ни одной юбки.

Наверное, и дружбы нашей уже тоже не будет, будет мое ему вранье, Боря, учеба, домашние хлопоты, взрослая жизнь… никто уже не будет дуть на разбитые коленки и рассматривать звезды в ночном небе.

Тряхнув головой и сведя брови в недовольстве, я яро ощутила этот прилив злости и отчаяния. Словно теперь, когда он вернулся, детство ускользнуло от меня навсегда.

Интересно, он сильно изменился?

В прихожей послышался шорох, и я напряглась.

— Это мы, — грубоватый женский голос стал ближе.

— Леночка!

Бабушка ринулась туда, а я раздраженно откинула ложку в раковину. Не хотела же так реагировать и бабушке обещала, но совершенно ничего не могла с собой поделать. Злость и желчь сжирали изнутри. Эта женщина в нашем доме — предательство чистой воды. Мы предали маму, все вместе ее предали. Прошло же только два года. Неужели отец все забыл? Неужели не любил ее? Эти токсичные мысли не давали покоя и постоянно брали верх.

Я вышла следом за бабушкой. Отец с этой женщиной как раз разулись. Он обнял бабулю, широко улыбнулся мне, протягивая какой-то пакет. Мы посмотрели друг другу в глаза, не посмев притронуться даже на секунду. Я переступила с ноги на ногу, поджимая губы и смотря в пол.

— Марина, здравствуй, — Лена протянула ко мне свои тонкие руки, а мне захотелось отпрыгнуть в сторону.

— Здравствуйте, — натянуто улыбаюсь, чтобы не расстраивать бабулю.

— Ребята, молодцы, что прилетели раньше. Проходите на кухню, — засуетилась бабушка, — Мариша, накрывай на стол, чай пить будем.

Я шмыгнула в кухню, ставя чайник.

— Ой, милая, — наигранно сладкий голосок за спиной, — я тебе платье купила.

Скептически улыбаюсь, стараясь не закатить глаза.

— Спасибо, — киваю, принимая из ее рук коробку.

— Примерь.

— Я потом.

— Марин, — папа выразительно смотрит мне в глаза, не повышая голоса. Но я знаю, он зол. — Лена хотела тебя порадовать…

— Ладно, — получается слегка резковато.

Забираю коробку и, закрывшись в комнате, кидаю это недоразумение на софу, снимая с себя одежду.

— Вот так сегодня и пойду, — смотрю на свое отражение в зеркале, напялив платье.

Картинка не для слабонервных. Вытягиваю руку, подмечая, насколько мне велик рукав, защипываю пальцами излишки материала на талии, подтянув подол вверх, чтобы слегка открыть голени. А этот грязно-синий цвет? Он же мне вообще не идет. Проще было бы надеть на меня мешок, прорезав в нем дыры. Она явно поиздевалась.

Переборов гнев, выползаю на кухню, смахивая на чучело. Прокручиваюсь вокруг своей оси, с усмешкой смотря на отца.

— Просто невероятное платье, я обязательно надену его…

Отец раздраженно машет рукой, чтобы я кончала придуриваться.

Елена недовольно фыркнула, про себя, конечно, и почти убила меня своим гневным взглядом. Отцу же мило улыбнулась, быстро спохватившись раскладывать привезенный торт по тарелкам. Нет уж, сидеть с ней за одним столом я не стану. Круто разворачиваюсь и выхожу в прихожую со словами:

— Я поем у Анфиски.

Боре позвоню уже от Мартыновой. Переодеваюсь и, кинув Ленкино платье в пакет, чтобы показать Анфи масштаб трагедии, вылетаю из подъезда, застывая как вкопанная.

— Саша? — убираю волосы за уши.