Эпизод четвертый: Выбор; Глава 1

Марина.

Выпал первый снег, наступил декабрь, и я очень ждала Нового года, хотела окунуться в чудо. Мне оно было просто необходимо, последние недели я полностью ушла в себя, не желая с кем-либо общаться. То, что сделал Доронин, очень сильно ударило по мне, именно этого я и боялась, того, что будет так. Будет больно, потому что мои чувства к нему настоящие, живые, и их можно задеть, сделать больно, так, что становится нечем дышать.

Мы идем с Любой по припорошенному снегом парку, радуясь, что наконец увиделись. Григорьева учится в меде, поэтому совсем не располагает временем, ее мать — очень хороший гинеколог, и Люба решила пойти по ее стопам. Мы вместе учились в школе, в одном классе. Все детство пробыли втроем — я, Анфи и Люба, но после выпускного слегка потеряли друг друга из виду.

Мы так долго не виделись, но я все равно вывалила на нее мою историю, произошедшую с Сашей.

— Ситуация, конечно. Но ты же понимаешь, что вряд ли Доронин просто хотел с тобой переспать. Я знаю, какой Сашка бабник, но как-то в этой ситуации не верю. Мне кажется, все не так просто.

— Да я и сама знаю, что он не стал бы так делать. Но сколько я еще должна буду стерпеть, прежде чем мы сможем выстроить нормальные отношения? Он, ты сама знаешь, кто он теперь. Всегда будут появляться какие-то «но», обстоятельства, всегда. Я так не смогу.

— И он ни разу больше не приходил? Не звонил?

— Нет.

— А сама?

— Мне четко дали понять — не лезть. И я не собираюсь рисковать и впутывать себя и, не дай бог, бабушку в неприятности.

— Логично и правильно, конечно. Я бы так не смогла — отмолчаться, сделать вид, что ничего и не было. Маринка, ты титановая просто.

— Ага, каменная, — усмехаюсь, — ладно, на чай зайдешь?

— Нет, сегодня уже время поджимает, давай в другой раз.

— Не пропадай.

— Ты тоже, — Люба целует меня в щеку.

Мы обнимаемся, стоя на автобусной обстановке, а после я уезжаю домой.

По дороге покупаю кефир, понимая, что это были мои последние деньги. Вообще, у нас наступили трудные времена. Раньше отец всегда делал на бабушкину книжку перевод раз в месяц, чтобы мы ни в чем не нуждались. В том мы очень сильно экономили, так как папа перевел меньше обычного, а в этом, не переслал совсем, эти события пугают. Нет, не отсутствием денег, нам не нужно много, главное, чтобы хватало на самое необходимое, но вся эта ситуация говорит, что у отца, возможно, неприятности. У папы какие-то проблемы, о которых мы с ба, даже не догадываемся.

— Марин, ты? — бабуля кричит из ванной, стоит мне войти в квартиру.

— Я.

— Отец звонил, — бабушка идет ко мне, вытирая руки о полотенце, — не прилетит на выходных. Чует мое сердце, случилось что-то…

— Нет, все должно быть хорошо. Я уверена, все и есть хорошо.

— Твоими бы словами, — на выдохе.

В дверь звонят, и мы одновременно поворачиваемся на звук.

Бабушка открывает, даже не посмотрев в глазок, и я вижу на пороге наглую Доронинскую физиономию.

— Марина, надо поговорить, — заявляет с ходу.

— Тебя здороваться-то не учили, что ли? — ворчит бабуля.

— Баба Ванда, я исправлюсь, — Сашка усмехается. — Вот в следующий раз…

— Шут гороховый!

Бабушка закатывает глаза и, недовольно качая головой, идет в кухню, возмущенно бубня себе под нос.

— Ты зачем сюда пришел?

— Поговорить, — заходит как к себе домой, закрывая дверь на защелку.

Я не успеваю вытурить его на площадку, потому отхожу подальше, вжимаясь в стенку.

— Нам не о чем.

— Ма-ри-на, — улыбается, а после смотрит в сторону кухни. — Баб Ванда, а обедать будем? — повышает голос.

Бабушка его чуть ли не проклинает, обзывая лишним ртом, но к столу зовет.

Раздражаюсь и заталкиваю Доронина в свою комнату, щелкая шпингалетом. Хватит этого цирка, мне же потом от бабушки выслушивать, не ему.

Саша оглядывается, задорно ухмыляется каким-то своим мыслям и в неожиданном для меня порыве приподымает над полом, усаживает на широкий белый подоконник.

Ежусь от его прикосновений, упираясь ладошками в Сашкины плечи, только чтобы он не вздумал лезть целоваться. Потому что по его глазам я вижу именно это. Для него нормально сделать все, что он сделал, а теперь прийти сюда как ни в чем не бывало.

— У меня день рождения в эти выходные, собираемся на даче. Я тебя приглашаю!

Долго смотрит на линию моих губ, нехотя переключая внимание на глаза.

— Не думаю, что я приду! — пытаюсь улизнуть, но его руки не позволяют, по-хамски разводя мои ноги в стороны.

Доронин устраивается между ними, и я замечаю, как поблескивают его черные зрачки.

— Хочешь расстроить именинника?

— Мы не друзья! — бормочу небрежно, прижимаясь спиной к прохладному стеклу, чтобы хоть как-то отстраниться от Доронина.

— Точно! Я тебя обидел, вел себя как мудак, знаю. Так что, придешь? — кладет руку на колено, слегка сжимая. — В этот раз обойдемся без рукоприкладства? — смотрит на свои пальцы, нагло устроившиеся на моей ножке, провокационно подбираясь к краю красной юбочки.

— Если так твой спермотоксикоз уймется, и не будет побуждать тебя ко мне клеиться, то это жертва во имя большой цели!

— Какая ты у меня гуманная, — все же прижимает меня к себе, — я соскучился, готов каяться, повиноваться и сделать все, что ты захочешь.

— Я хочу, чтобы ты ушел, — дышу в его плечо.

— Кроме этого, — подмигивает, немного отстраняя меня от себя.

— Уйди, не трогай меня! — начинаю вырываться.

— Тихо, — сжимает очень крепко, — прости, слышишь, прости меня, — смотрит прямо в глаза, или даже в душу, — так было нужно, Марина. И ты это знаешь, — сжимает мои плечи, продолжая объяснять медленно, вдумчиво, — я никогда не хотел делать тебе больно. Слышишь?

— Нет, я говорила, я предупреждала, уходи! — отрицательно мотаю головой. — Теперь уходи, теперь я не хочу тебя видеть! Не хочу. Ты мог сделать все иначе, мог сказать мне ночью, тем утром, мог поступить хорошо, мог не причинять боль.

Он сжимает меня крепче и, стащив с подоконника, бросает на кровать. Я слышу снаружи бабушкин голос за дверью, она материт нас обоих.

— Выслушай меня!

Я подаюсь вперед, но Сашка толкает меня обратно, упираясь ладонью в мою грудь.

— Не хочу, уходи, — пытаюсь до него дотянуться, чтобы ударить.

Доронин ухмыляется, окольцовывая мои запястья, сжимает их своими ладонями и рывком тянет меня на себя.

— Просто пойми, так было нужно, — прикрывает глаза, — Марин, я не урод, и ты это знаешь. Прости меня, пожалуйста, — говорит так, словно я психически нездорова.

— Я поняла, — киваю, — поняла. Теперь уходи.

— Мариша, — морщится, как от боли, — прекрати устраивать истерику.

— То есть я еще и истеричка? Спасибо.

Доронин смотрит на меня долго и очень внимательно, у него такой взгляд, что я начинаю чувствовать себя неуютно.

— Не трогай меня, — шепчу, прекрасно понимая, что за всем этим последует.

Но разве ему есть дело до того, что я сказала? Он опоясывает одной рукой мою талию и фиксирует ладонью мою шею, не давая отвернуться.

— Я пришел извиняться. Мудак, был не прав, — медленно, — услышь меня.

Отрицательно качаю головой. Я зла, подавлена, а еще просто боюсь. Сколько раз он решит сделать мне больно, чтобы от чего-то оградить?

— Марин, — касается своими губами моих, но не целует, — Мариша, — его ладони скользят по спине, сжимают плечи, немного отстраняя меня на согнутых локтях.

— У меня есть другой, — злобно прищуриваюсь, говоря это, чтобы сделать ему так же неприятно, — ты мне не нужен.

Сашка ухмыляется и одобрительно кивает.

— Ладно. Расстанешься с ним сегодня.

— Нет. Уходи, я не хочу тебя видеть.

Доронин вздыхает, разжимая пальцы, отталкивается от кровати и поднимается на ноги.

— Ладно, — кивает, — хорошего вечера.

Я злюсь на него, на себя, но пока не готова простить и идти на попятную. Пока не готова…

Доронин.

Марина сидит вжавшись в стенку и обхватив колени руками. Нервничает, злится. Она хочет простить, но не может, пока не может, ей нужно немного времени, чтобы переварить.

Все эти терзания — дело пары дней, она простит, и я это знаю. Самое интересное, что и она это знает, уже знает. Кричит, сопротивляется, но знает, что сдастся.

— Я буду тебя ждать, — усмехаюсь, смотря в ее злобненькие глазки, — в эту субботу. Ты же не бросишь меня в мой день рождения?

Маринка хмурится и демонстративно отворачивается.

Выхожу из ее комнаты, сталкиваясь с бабушкой.

— Чего, грешки свои замаливать приходил? Обидел девчонку, теперь бегает. Цветов бы хоть купил.

— А вот это идея.

Как только приезжаю в ресторан, распоряжаюсь отвезти несколько сотен роз в квартиру Баженовых. Баб Ванда дело сказала.

Отправив цветы и распорядившись о каждодневной доставке, решаю немного повременить с визитом к Маринке.

Через неделю врач дает добро на выписку сестры, и мы с мамой едем забирать Люду домой.

— Саш, я не хочу возвращаться в город, — мама поправляет воротник шубы, — мне нравится в деревне.

— Хорошо.

— Я подумала, может быть, нам с Людой пожить там вместе?

— Ну, ты ей это сама предложи, уверен, она не откажется.

— Как у Мариночки дела?

— Нормально у Мариночки дела, — сворачиваю в проулок, чтобы срезать, на главной ведутся ремонтные работы.

— Саш, я не лезу, конечно, — маминых губ касается улыбка, — а вы, случайно, не встречаетесь?

— Мы к этому идем.

Больше мама ничего не спрашивает, но я замечаю, что теперь у нее повеселели и глаза.

В клинику мы приезжаем первыми, Ломов подтягивается позже, здоровается с мамой, которая старается держаться. Ей не нравится Аккорд, но она не произносит это вслух, как и то, что ей неприятно видеть с ним Люду. Для сестры мама разыгрывает красивый спектакль, улыбается, искренне радуясь ее выписке и тому, что все стало налаживаться. Она не заикается про Людины отношения и всячески игнорирует эту тему, лишь под конец предлагая пожить за городом вместе.

Сестра кивает. У нее неверящий взгляд и явно небольшой шок. Она все еще думает, что мама ее не простила, глупая.

Отвожу их в деревню и впервые за все это время, решаю заночевать в этом доме. Пока Людка была в больнице, я почти каждый день мотался к маме, но так ни разу и не остался на ночь, почему-то не мог. Казалось, что своим присутствием я очерняю ее жизнь, тяну на глубокое дно.

Мы ужинаем, разговариваем, и становится легче. Значительно легче, чем на протяжении последних недель. В кармане куртки, висящей в прихожей у входной двери, звонит телефон. Отвечаю и выхожу во двор, вытягивая из джинсов пачку сигарет.

— Здорово, — Лукьян делает паузу, и она мне не нравится.

— Здорово, как прошло?

- Мы выловили Лёву в Шереметьево, почти сняли с рейса. В Лондон козел намылился.

— И?

— Короче, Саня, тут такое дело, на выезде из города ребят взяли менты. Зверь на Лубянке, а с нашими пока неясно.

— Плохо. Аккорду сообщал?

— Да. Он пробил, пацаны просто исчезли.

— Этого стоило ожидать. Думаю, в скором времени и у нас будут гости.

Плохо, пока Зверь жив, он спокойно взболтнет лишнего. Сейчас он помеха, помеха для всех нас, поэтому нужно избавиться от него как можно быстрее. Думаю, Аккорд сделал аналогичный вывод.

Утром Петр Викторович выдергивает в казино. По дороге ловлю себя на мысли, что меня ведут. Маневрирую, заезжаю во двор, чтобы понять, так ли это, и оказываюсь прав. Меня пасут, кидаю машину у торговых рядов и захожу в «Глобус». На входе усиленная охрана, которая настойчиво просит сдать оружие, и только потом пропускают внутрь.

Аккорд выходит ко мне навстречу и пожимает руку посреди холла.

— Что-то произошло?

— Поедем прокатимся, — хлопает по плечу и направляется к черному входу.

Там нас ждут синие жигули. Все это настораживает, закрадываются не самые радужные мысли. Если Ломов решил, что я сотрудничаю с ментами, можно заказывать себе памятник.

— Так куда мы…

— Сейчас сам все увидишь.

Поездка длиной в сорок минут куда-то за город. Вокруг лес, и ни хрена больше. Вылезаю из машины, оглядываюсь, замечая, как один из наших сопровождающих достает ствол.

— Хороший ты парень, Доронин, сообразительный. Но неаккуратный, так подставиться…

Делаю шаг назад.

— Вы о чем?

— С ментами дружишь, на меня работаешь… некрасиво как-то, не по-христиански.

— Я не сотрудничаю с Яковлевым.

— Звери напали после того, как ты с ним встречался. Лёву, которого ловили твои ребята, взяли. Странные совпадения.

— Я не крыса.

— Тогда докажи свою преданность.

Аккорд достает ствол и протягивает его мне. Сжимаю пальцами холодный металл и оборачиваюсь на звук, будто кто-то пытается выкрикнуть что-то через кляп.

Из багажника вытаскивают человека.

Гризли толкает это тело, на голову которого надет мешок, и оно падает на колени. Сглатываю, замечая на запястье часы, точно такие же, какие Борьке подарил отец на совершеннолетие. Внутри все холодеет, морозный утренний воздух забивает легкие, переступаю с ноги на ногу, слыша треск еловых веток.

— Если ты с нами, а не с ним, стреляй, — Аккорд произносит это сухим, но в то же время жаждущим зрелища голосом.

Вот он, выбор, то, к чему я несся все это время со скоростью света. То, чего я опасался. Внутри пусто, там лишь серый пепел. Я же знал, был уверен, что Аккорд сделает из сложившейся ситуации именно такой вывод. Когда меня сюда везли, я прекрасно понимал зачем, понимал и ни хрена не чувствовал.

А вот сейчас, я слышу мычание, вижу стоящего на коленях Борьку с мешком на голове, и понимаю, что меня трясет, в мыслях полнейший хаос.

Передо мной выбор: моя жизнь или чья-то еще. Прикрываю глаза на доли секунды и, стараясь не думать ни о чем, вытягиваю руку, касаясь пальцем курка. Стоит лишь надавить…

Внутри колеблются чувства справедливости, неправильности происходящего, стыда, но только внутри. Снаружи я спокоен и полностью уравновешен. Я уже давно принял решение и знаю исход этой сцены. Хлоп — и запах пороха забивает ноздри, громкий крик стаи испугавшихся птиц, кружащих над головой, а после тишина. Немая, абсолютная тишина, взгляд мечется по телу того, кто уже мертв. Я намеренно не называю по имени, это теперь ни к чему.

Разжимаю ладонь, и ствол падает на промерзшую землю.

На плечо ложится чья-то тяжелая рука, которую хочется скинуть.

— Ты молодец, правильный выбор.

Ломов уезжает, а я продолжаю стоять в прострации. В ушах раздражающие жужжание, протяжный долгий писк.

— Сань, так было нужно. Папа хотел удостовериться…

Гризли закидывает в рот карамельку, а я сосредоточенно смотрю на левое запястье того, кого я только что пристрелил. Из-под рукава куртки виднеется наколка. Прищуриваюсь, делая шаг в сторону трупа, присаживаюсь на корточки и стягиваю с его башки мешок.

Это не Яковлев. Поднимаю глаза, замечая на лице Гризли ухмылку. Я чувствовал что-то подобное, подвох. Может, и выстрелил, потому что знал, что это не Борька… или же теперь я просто себя так успокаиваю. Внушаю, что все еще не убийца.

— Я должен был сказать тебе об этом по возвращении в город. Ты прошел проверку, Доронин.

— Кто это?

— А хрен его знает. Поехали уже, дубак сегодня.

Растираю ладонью лицо и выпрямляюсь, прежде чем уйти, поднимаю с земли пистолет и, вытерев отпечатки, кидаю обратно.

— Мне тут Лукьян напел, что у тебя праздник скоро.

— Что? — упираюсь локтем в стекло.

— День рождения.

— Ага.

— Сабантуй устаиваем?

— Слушай, — внимательно вглядываюсь в лобовуху, — а с Лёвой что?

— У папы на даче, утром нам его вернули. Сегодня.

— Быстро.

— У Аккорда такие люди в друзьях и должниках ходят, мама не горюй.

— Все хотел спросить, почему его Аккордом прозвали?

— А, говорят, это еще по малолетке началось. Любил наш Петр Викторович на гитаре играть, знал, как и все мы, три блатных аккорда. Песни сочинял, пел… но все на один мотив. Вот что ни песня, а музыка одна. Он и сейчас, как сливу зальет, так только в путь.

— Весело, — поднимаю воротник, складывая руки на груди.

— Так что ты, Саня не кисни, нормальная у нас работа. Нормальная, — из каких-то своих соображений выдает Гризли.

— Тачку забрать надо, в казино поехали.

— Да без базара, так что там с праздничком? Закати ребяткам пир, не жмоться. Ты у нас явно лавэшкой не обижен.

— Дожить бы еще.

— Доживешь, Доронин, доживешь.

По салону прокатывается громкий смех, и мы въезжаем в город.

Забираю свою тачку у «Глобуса» и возвращаюсь в ресторан, меня до сих пор колбасит, крепче стискиваю руль, а перед глазами труп того мужика. А если бы это на самом деле был Яковлев? Я выстрелил, выстрелил почти не раздумывая. И чем я лучше тех, с кем теперь в одной упряжке?

Опускаю последний вопрос, переводя в разряд риторических. Не желаю на него отвечать, нет.

В ресторане полупустые залы. Обед, будний день… беру на баре бутылку и уже хочу уйти в свой кабинет, но оборачиваюсь на знакомый голос.

— Саш, привет!

Мартынова стоит позади меня, широко улыбаясь своими алыми губами. На ней пестрый свитер и очень короткая юбка.

— Привет, — сжимаю горлышко бутылки в кулак.

Анфиска накручивает на указательный палец локон и так кудрявых волос, нажевывая жвачку.

— Составить компанию? — кивает на виски.

— Обойдусь.

— Доронин, — шаг в мою сторону, — ну не будь таким серьезным.

Анфискины пальцы тянутся ко мне, и она касается кожи своими длинными ногтями.

— Руки убери, — забирая с бара бутылку.

— Саш, ну ты чего? — хлопает глазами. — Я же по-дружески, правда.

— По-дружески говорю, свали отсюда.

Мартынова задирает подбородок и, причмокнув губами, идет в центр зала, усаживаясь за стол. Вытягивает руку, подзывая к себе официанта, продолжая испепелять меня взглядом.

Закатываю глаза от этой тупости и направляюсь к себе. Нужно выпить, после всего, что сегодня случилось, мне необходимо расслабиться. Мозг полыхает от происходящего, а глубоко внутри меня душит чувство вины, скручивает в тугой, мать его, узел, не давая шелохнуться.

Часа через два в кабинет стучат. Андрей, бармен, входит после моего одобрения и, поджав губы, кидает взгляд на окно.

— Чего?

— Александр Николаевич, там та девушка, с которой вы говорили… денег у нее нет.

— Много заказала?

— Вот, — протягивает бланк с заказом.

Бегло прохожусь глазами по списку — внушительно. Полгода работы на заводе.

— Иди, я разберусь.

Андрей кивает и прикрывает за собой дверь. Выдыхаю и выпиваю залпом еще один стакан, кидая в рот дольку лимона. Морщусь и направляюсь в зал. Анфиска сидит за столиком с самодовольной ухмылкой. Улыбаюсь ей в ответ и, сжав локоть, поднимаю со стула. Она ойкает и быстро перебирает ногами, идя следом за мной.

— Я могу расплатиться, — облизывает губы, начиная присаживаться на колени, стоит нам зайти в кабинет.

— Серьезно? — приподымаю бровь, наблюдая, как ее пальцы тянутся к ремню на моих брюках, — вот это не стоит столько, сколько ты там нажрала.

Анфиска раскрывает рот, округляя глаза.

— Что? Ты не так понял, — отползает к стенке, — я не…

— Завязывай уже Белоснежку из себя корчить. Хочешь отсосать, могу позвать кого-то из ребят, они не откажутся.

Она сглатывает, запуганно оглядываясь по сторонам.

— Саш, я же… мы, — бубнит себе под нос, — у меня правда нет столько денег.

— Я в курсе, придется отработать.

— Как? — теперь вопросы из ее уст звучат гораздо серьезнее, наконец, включила мозги, курица.

— У нас как раз не хватает рук на кухне. Мыть, убирать…

— Уборщицей? Я не буду мыть тарелки, — вскакивает на ноги.

— Тогда могу найти что-то более для тебя подходящее, — достаю сигареты, — думаю, кому-то из пацанов ты явно понравишься, — приподымаю мизинцем низ ее свитера, — потр*хают и заплатят.

Мартынова напрягается.

— Подумать две минуты. Либо вали на кухню, либо…

— На кухню, — перебивает, подаваясь рывком вперед.

— Договорились. Андрей тебе все покажет.

— Ну ты и сволочь, Доронин, — злобно бросает, прежде чем выйти за дверь.

Марина.

Открываю дверь, и Анфиска влетает в квартиру как ошалелая. Щеки горят, вид слегка растрепанный, а на лице маска праведного гнева.

— Это полный… — замирает, оглядываясь по сторонам, переставая размахивать руками. — Это что? — смотрит на несколько ваз с цветами, стоящих в прихожей.

Такая картина по всему дому, уже вторую неделю мне приносят цветы. Сашка явно перестарался, потому что мы с бабушкой уже не знаем, куда их девать, квартира превратилась в дендрарий.

— Цветы, — пожимаю плечами.

— Откуда?

— Подарили.

— Кто?

— Я не знаю, просто приносят, и все.

— И ты молчала? Блин, как клево, — мечтательно вздыхает. — Когда вычислишь, кто этот поклонник, обязательно поделись секретом.

— Ага, — киваю.

— Пошли чаю попьем, я тебе такое расскажу. Кошмар просто.

— Пойдем.

Ставлю чайник, а Анфи забирается на стул с ногами.

— Марин, вот скажи, Доронин всегда такая сволочь?

Я чувствую, что меняюсь в лице, внутри все холодеет.

— Что-то случилось? — выдавливаю улыбку.

— Короче, я пошла в «Сапфир», хотела с ним увидеться, выпить, посидеть, сама понимаешь.

— Понимаю…

— Ну вот, он меня отшил, козел, — хмурит бровки, — но я решила схитрить, назаказывала у них там всего, давно хотела всяких штук попробовать, а то с батиной зарплатой только на трусы и хватает.

— И? — подталкиваю ее к дальнейшему рассказу.

— Ну вот, заказала, денег нет. Думаю, ну теперь точно не отвертится. Заплатит, мы с ним посидим, поговорим, а там и еще что-нибудь, — когда Анфиска это говорит, ее глаза загораются похотью.

— Вы переспали?

Мартынова тяжело вздыхает.

— Если бы, этот козел меня тарелки мыть заставил, тарелки! А еще сказал, что могу отдать натурой кому-нибудь из пацанов. Нет, ну ты представляешь!

Анфи продолжала возмущаться, а я старалась не заржать здесь в голос.

— Это не смешно!

Видимо, я все же улыбнулась, и Анфиска начала обвинять в бессердечности.

Этим своим рассказом она явно выбила меня из колеи, я очень остро ощутила прилив ревности и опасения. Я испугалась, что между ними могло что-то быть, правда испугалась.

— Короче, Маратик сказал, что Доронин собирает небольшую компанию в каком-то доме за городом в эти выходные.

— У него день рождения, — смотрю на нее равнодушно.

— Да? Блин, это еще лучше. Короче, я напросилась пойти туда с Лукьяновым.

— Зачем?

— Доронин напьется, ему понадобится женское хрупкое плечо. А тут я, потом он точно не отвертится.

— А где этот дом?

— Ты тоже хочешь? Сашка мой.

— Слушай, Анф, я тебе не говорила, не знала, как… в общем, эти цветы, — обвожу кухню рукой, — это от Саши.

Мартынова замирает с чайной ложкой около рта.

— Мы встречаемся.

— В смысле встречаетесь? А как же Боря?

— Мы расстались, еще в ноябре.

— И ты мне не сказала?

— Я не знала как, и вообще… извини меня.

— Извинить? Ты тр*хаешься с парнем, который мне нравится. Ты знала о том, что я к нему чувствую. Знала и все равно сделала.

— Анфис, все не так. Это гораздо сложнее.

— Нет, все просто. Ты сука, Баженова. Завистливая, лицемерная сука! Только, знаешь, не думай, что вот так запросто его получишь. Даже не надейся.

Мартынова нарочно разливает чай по столу, переворачивая кружку, и вылетает из квартиры, громко хлопнув дверью.

Поднимаюсь на ноги и вытираю со стола. Мою чашки, включив воду погорячее. На душе как-то гадко, я все сделала правильно, потому что устала врать, но от моей правды легче никому не стало. Даже мне самой.

На носу очередной зачет, и всю ночь я сижу над учебниками. Зубрю и изредка хожу на кухню за чаем. Голова лопается от информации, но даже она полностью не отвлекает меня от размышлений по поводу Сашки. Я все чаще думаю о Доронине и о том, что он так больше и не появлялся. Конечно, я бы могла сделать первый шаг, но после всего сделать это мне не позволяет гордость.

— Есть будешь? — бабушка заглядывает ко мне под утро.

— Да, сколько там времени?

— Шесть уже. Всю ночь не спала?

— Не спала. Глаза слипаются.

— Давай чайку, блинчиков, а то в голодные обмороки падать начнешь.

— Ладно, сейчас подойду.

Закрываю книгу и, отложив ее в сторону, потуже затягиваю поясок длинного теплого халата алого цвета.

— Ты себя совсем не жалеешь.

— Мне нужен красный диплом.

— Ой, Маринка, диплом — это, конечно, хорошо, а о здоровье кто думать будет?

— Ба, не начинай.

— Ешь, — ставит передо мной тарелку с уложенной на ней стопкой блинов и чашку сметаны.

— Чай сделаешь?

— Уже, — наливает заварку в кружку.

— Спасибо.

— Кушай на здоровье.

Бабушка садится напротив, вскользь проходя взглядом по вазе с цветами, стоящей на окне.

— Куда кавалер подевался?

— Не знаю.

— Так и не объявился?

— Нет, — делаю глоток горячего чая, макая свернутый блин в сладкую сметану.

— Переживаешь?

— Наверное, уже нет. Ты прости меня за резкость, я тебе столько наговорила…

— Чего удумала-то? Со всеми бывает, молодая еще, импульсивная.

— Бабуль, ты у меня самая лучшая, — касаюсь тыльной стороны ее ладони.

— А по поводу Сашки ты не переживай, прибежит еще.

— Тебе же он разонравился…

— Ой, Маринка, тебе с ним быть, не мне.

— А как же тот факт, что он теперь с этими? — поджимаю губы.

— Хорошего, конечно, мало. Но если я тебе буду запрещать, разве от этого что-то изменится?

Отрицательно мотаю головой.

— Вот и я о том.

— Папа не звонил?

— Звонил вчера, проблемы у него какие-то.

— На работе?

— На работе. В общем, я тебе не говорила …

— Что? Что-то серьезное?

— Пояса затянуть придется. Не сможет он пока переводы делать.

— Главное, чтоб с ним самим все хорошо было, а мы и без переводов проживем. Я могу на работу устроиться.

— Не спеши, образуется еще все.

— Конечно образуется.

Бабушка улыбнулась и поднялась со стула, направляясь мыть посуду. Я же собрала тетради и, переодевшись, поехала на учебу. День предполагал быть длинным и сложным. Четыре пары, один важный зачет и старающаяся меня задеть Анфиска оказались просто ядерным коктейлем. Из здания института я вышла ни жива ни мертва.

— Марин, — его голос окликнул меня почти сразу, стоило мне оказаться на улице.

Доронин стоял недалеко от крыльца, курил. На нем было черное пальто. Никогда не видела его в одежде подобного фасона, но ему очень идет. Правда, поднятый в стойку воротник немного смущает.

Сашка выкинул сигарету и широким шагом двинулся в мою сторону.

— Хорошо выглядишь, — встал напротив, убирая руки в карманы.

— Точно не сегодня, — по лицу скользнула полуулыбка.

— Как зачет прошел?

— Ты знаешь?

Это удивило, то, что он в курсе.

— Знаю. Так что?

— Все сдала.

— Поздравляю. Отметим?

— Прости, не сегодня. Я всю ночь не спала, правда с ног валюсь.

Думаю, Доронину мой ответ не очень понравился, но виду он не подал.

— Спасибо за цветы.

— Какие цветы?

— Не придуривайся. Я знаю, что цветы были от тебя.

— Не знаю я ни про какие цветы, — склонил голову вбок, а я не могла понять, говорит ли он сейчас серьезно. — Домой подвезти?

— Если тебе по пути…

Он кивнул и, выставив руку вперед, придвинул меня к себе.

— Мне всегда с тобой по пути, — шепотом, упираясь носом в висок.

Губы сами растянулись в улыбке, а на душе стало теплее.

— А как же то, что ты было тогда, в кабинете?

Сашка напрягся после моего вопроса, и я остро ощутила его внутреннее недовольство.

— Я объяснил.

Он сказал это тихо, но очень четко, смотря мне в глаза. В горле пересохло, язык словно приклеился к небу, и я не смогла выдавить из себя и слова.

— Пошли, — сжал мою ладонь, — холодно.

Видимо, Сашка долго шатался вокруг института, потому что, честно говоря, сев в машину, я не почувствовала никакой разницы с улицей. Все тот же холод.

— Ты давно сюда приехал?

— Час, может, чуть больше.

Доронин повернул ключ, и мотор загудел. Повисло немного неловкое молчание. Это так странно, раньше мы могли разговаривать часами, а сейчас… сейчас все изменилось, мы словно открываемся друг другу с иных сторон. Привыкаем, всматриваемся в тех, ставших новыми, людей.

Раньше я никогда не могла подумать, что я и Саша… он был другом, но если быть искренней, я всегда ревновала его к тем многочисленным девицам. Теперь, наверное, ревную еще сильнее.

— Мартынова рассказала, что ты заставил ее мыть полы и посуду, — тру нос, а после убираю за ухо прядь.

— Разве вы не поругались?

— Откуда… откуда ты все это знаешь?

— Места знать надо, — улыбается, — у твоей бывшей подружки длинный язык.

— Она сама тебе сказала?

— А как бы я узнал, что мы с тобой встречаемся?

Сердце отбивает громкий удар вместе с тем, как я путаюсь в собственных мыслях и чувствую себя больше, чем просто стеснительно.

— Я это сказала, потому что…

— Потому что — что?

Выдыхаю и говорю первое, что приходит в голову:

— Чего она к тебе вечно лезет? Раздражает уже.