Глава 2

Доронин.

На душе гадко и грязно, будто там кто-то долго-долго вытирал ноги.

Потеря сокрушает, ставит на колени, и ты больше не видишь выхода, все уже сделано, ты все сделал. Самолично приложил руку к этим разрушениям, а после сам же за них отомстил. Мир теперь не делится на черное и белое, он преимущественно сер и безлик.

В ресторане душно, сухой воздух затрудняет дыхание, лишь подталкивая уйти как можно быстрее, что я и делаю. Правда, появление Баженовой стало для меня неожиданным. Я видел ее на кладбище и тогда во дворе, но сейчас мне нужна была тишина и одиночество.

Бросить ее здесь безрассудно, поэтому, отвезя мать, я еду в наш двор, наш бывший двор, чтобы отправить Маринку домой.

В голове пустота, не могу ни о чем думать, хочу просто уснуть, забыться, наверное, поэтому и достаю из бардачка бутылку сразу, как только Марина уходит. Бухаю в машине, тупо смотря в лобовуху, как последний алкаш, пытаясь утопить горе в этой проклятой бутылке. Но даже это сейчас за гранью, даже от такого простого занятия по саморазрушению меня настойчиво отвлекают собственные мысли. Я не остался с матерью, потому что просто не могу быть с ней в одном помещении, я виню себя в смерти отца, в том, что произошло с сестрой. Все это на моей совести, и я просто не могу осквернять ее горе своим присутствием. Меня ломает, словно кто-то вскрывает грудную клетку наживую, непередаваемые ощущения от душевной боли.

Выпив бутылку до половины, понимаю, что не смогу сейчас войти в нашу квартиру, не сегодня. Прикрываю глаза, откидываюсь на подголовник, а после на автомате поднимаюсь к Баженовой. Не знаю, почему это делаю, но, когда она рядом, мне словно легче.

Трезвоню в дверь, не отнимая палец от кнопки до тех пор, пока Марина не открывает. На ней расстегнутая кофта, под которой виднеется белая майка и какая-то юбка, смотрю на Маришины ноги, кое-как переступая порог и избавившись от куртки, целенаправленно иду к ней в комнату. Мне плевать, что она скажет, даже если начнет выгонять, сегодня я точно не уйду. Сегодня мое упрямство смешано со злобой, отчаянием, поэтому вряд ли я услышу голос разума. Ложусь на кровать, заведя руку за голову и продолжая лакать виски прямо из горла.

Маринка садится на краешек кровати. Я вижу, что она хочет поговорить, возможно, поддержать… но злюсь от этого еще больше. Больше, потому что в нормальных условиях ей было плевать, она делала вид, что я ей никто, а теперь …

Сажусь, упираясь затылком в стену. Баженова моментально меняет положение, и я чувствую ее тепло. Она села совсем близко, подтянув колени к груди, и убрала за ушко выбившуюся прядь.

— Саш, мне очень-очень жаль…

— Я знаю.

Марина облизывает губы, заглядывая в мои глаза.

— Прости меня.

После ее слов ладони сами обхватывают ее талию и за долю секунды усаживают ко мне на колени. Вглядываюсь в ее огромные серо-голубые глаза, проводя пальцами по нежной коже щеки и ниже. Фиксирую ладонь на шее, чувствую пульсацию под большим пальцем и подаюсь вперед. Тяну Маринку на себя, касаясь ее губ, мочки ушка, шеи в желании прочувствовать, надышаться. Ее учащенное дыхание возбуждает, а выступающие ключицы сводят с ума.

Наверное, я ждал этого момента слишком долго, и, наверное, он сейчас совсем некстати. Не то время и не те обстоятельства. Но, если быть честным до конца, мне плевать. Я ее хочу, здесь и сейчас. Меня никто не остановит, мне никто не помешает. Здесь. Сейчас. Всегда.

Аккуратно снимаю с ее плеч тонкую кофту, надетую поверх белой майки. Очерчиваю пальцами красивую, подтянутую грудь. Марина смотрит мне в глаза, затаив дыхание. Ее руки лежат на моих плечах, так что изредка я чувствую, как в них впиваются ее ноготки. Она нервничает, волнуется, кусает свои губы, а ее зрачки бегают по моему лицу в полнейшей растерянности. Она не понимает, насколько я серьезен, не может представить, остановлюсь я или нет. И мне это нравится, ее неведение, некий фактор внезапности.

Обвожу набухший сосочек через майку, слегка сдавив его пальцами, чтобы почувствовать, как она вздрогнет. И она вздрагивает, еще шире распахивая глаза, касаюсь губами ее подбородка, скулы, втягивая уже ставший родным запах. Задираю ее майку, оголяя упругую, стоячую грудь с розовыми, манящими сосочками. У Мариши шикарное тело, красивое лицо, она создана, чтобы сводить с ума. Ее хочется раздевать медленно, чтобы ничего не упустить. Хочется чувствовать ее, знать, что она рядом и никуда не исчезнет.

Снимаю с нее майку, вынуждая поднять руки. Голая, все еще немного смуглая после лета кожа покрывается мурашками. Дотягиваюсь до ее соблазнительной груди, обвожу полушария пальцами, сжимаю в ладонях, так чтобы полностью насладиться этим моментом.

Поцелуй в шею. Скользкое движение языком вдоль выпуклой косточки ключицы, губы обхватывают розовый тугой сосочек, который сжимается еще больше, стоит на него подуть.

Отстранившись, замечаю ее помутненный взгляд. Ей нравится происходящее, равно как и мне.

Бешеное чувство собственника, когда тебе сносит голову от одних только прикосновений к той, кого ты считаешь и всегда считал своей. Сейчас уже нет и не будет пути назад, только вперед. Поцелуй в губы, с языком, очерчивая им красивый рот, прикусывая, втягивая, пожирая ее. Марина начинает отвечать, подается ближе, обхватывая мою шею руками. Гладит голову, теснее прижимается своей грудью, и я чувствую твердые сосочки кожей.

Зарываюсь пальцами в ее длинные волосы и кладу раскрытую ладонь на острое колено.

— Сейчас у тебя последний шанс сказать: Доронин, пошел вон, — шепчу в ее губы.

Марина улыбается, отрицательно мотая головой, от этого движения ее длинные волосы рассыпаются по плечам.

Задираю юбку, поглаживая большим пальцем внутреннюю сторону бедра. Каждое мое прикосновение учащает ее дыхание, останавливаюсь и, оттянув ткань влажных трусиков, чувствую, как она теснее прижимается к моей груди, вижу, как соблазнительно прикрывает глаза.

— Доронин, ты мне нужен, — ее пальцы, подрагивая, расстегивают пуговицы на моей рубашке.

Разрываю фольгу от презерватива под ее голос и, расстегнув ремень, вынуждаю ее приподняться. Марина упирается ладонями в мои плечи и медленно опускается на мой возбужденный член. Она узкая и тугая, от ее движений по телу расходятся волны наслаждения, упругие бедра вздымаются вверх, и в этот раз я резко насаживаю ее на себя, жестче, грубее. Сжимаю ее талию ладонями, чтобы контролировать темп, хочу контролировать абсолютно все. Сегодня она моя.

Движения под стоны, сумасшествие, сводящее скулы, собираю ее волосы в кулак, оттягивая назад, наблюдая за всем этим в зеркале-трюмо, стоящем почти напротив. Узкая талия, шикарные бедра, ее медленные движения, совокупность факторов, от которых хочется кончить прямо сейчас. Уголки губ ползут вверх, и Маринка оборачивается, глядя на то, куда смотрю я. Чувствую ее замешательство, проводя ладонями вдоль лопаток.

— Ты специально, — шепчет, повернувшись ко мне.

— Что именно? — толкаюсь в нее, и ее лоно сжимается.

— Смотришь в зеркало.

— Ты меня стесняешься? — обнимаю ее крепче. — Ты очень красивая.

Марина улыбается.

— Самая, — толчок, — красивая, — толчок, — девочка.

Целую ее красные губы, понимая, что хочу по-другому. Мне нравится на нее смотреть, нравится видеть ее стеснение и замешательство.

— Пересядь, — прижимаюсь щекой к ее виску.

— Что?

— Сядь ко мне спиной.

Маринка жестко тупит, и я разворачиваю ее сам, подхватывая ладонью под плоский живот.

— Разведи ноги шире.

Она послушно раскрывается, позволяя в себя войти. Глажу пальцами ее аккуратненький розовый бугорок, пропуская между фалангами, слегка его сжимая. Влага, сочащаяся из ее лона, обволакивает мои пальцы, которыми я растираю маленький клитор, так чтобы она получила максимум удовольствия.

Это бешеное наслаждение, когда твоя женщина получает удовольствие, когда стонет от того, как ей хорошо. Это похоже на помешательство, и ты просто не можешь ей надышаться.

— Смотри в зеркало, — сжимаю вздымающуюся грудь.

— Ты извращенец? — она поворачивает голову, прижимаясь спиной к моей груди.

— Нет, — усмешка, — просто смотри, — фиксирую пальцы на ее шее, слегка сдавливая.

Наращиваю темп, продолжая надавливающими и массирующими движениями скользить по клитору, Марина напрягается, с губ слетают громкие протяжные стоны, а руки пытаются оттолкнуть мои. Она прикрывает глаза, и я чувствую ее расслабление. Мне нужна лишь пара толчков, чтобы ее догнать. Тело напрягается, прежде чем наступает мощная разрядка.

Пульсация в голове от биения собственного сердца почти оглушает, целую Марину в губы. Она отвечает на поцелуй, обвивая мою шею руками. Провожу пальцами по внутренней стороне бедра, и она мгновенно вздрагивает, разрывает поцелуй, растягивая губы в улыбке.

Марина.

Губы сами растягиваются в довольной улыбке, потому что это было так странно, но так страстно. У меня стерлись все границы, и мне понравилось то, как это было. Переворачиваюсь на бок, но Доронин подтягивает меня к себе, накрывая одеялом с головой. Его ладонь сжимает мою грудь, а губы целуют в висок.

Я чувствую, как на меня накатывает дрема, а когда повторно открываю глаза, оказываюсь одна. В комнате уже не так темно, поворачиваю голову к часам — восемь.

Откидываю одеяло и быстренько надеваю домашнее платье. В кухне шумит радио, выхожу в прихожую, замечая, что Сашкиных ботинок здесь нет. Он просто ушел и даже не разбудил. Кожа покрывается мелкими колючими мурашками.

Прикрываю глаза, чувствуя себя подавленно и гадко. Не знаю, что буду теперь делать, но возвращаюсь в комнату, чтобы найти записку. Может быть, он что-то оставил, но там пусто. Ничего подобного там нет. Всхлипываю от непроглядного отчаяния. Собираю сумку и, проигнорировав бабушку, иду на учебу. День длится очень и очень долго. Анфиска рассказывает какие-то глупости, в которые я не вникаю.

После пар мы выходим во двор института, и она, заметив Борьку, начинает жестикулировать, подзывая его. От его вида мое настроение становится еще хуже.

Яковлев целует меня в щеку и предлагает подвезти домой. Во дворе Мартынова со смешками улепетывает к себе, а мы остаемся вдвоем в салоне авто. Боря тянет ко мне свои руки, и я инстинктивно отшатываюсь.

— Марин?

— Нам нужно расстаться, — сглатываю и отворачиваюсь.

— Почему? Что произошло? — он напрягается, и голос становится грубее.

— Я тебя не люблю, — пожимаю плечами, — и, наверное, никогда не любила. Прости меня. Спасибо тебе за все, — все же смотрю в его растерянные глаза, — спасибо. Просто я так больше не могу.

Борька выпрямляет руки в локтях, упираясь ладонями в руль. Прищуривается, внимательно рассматривая мое лицо.

— Ты просто уходишь? Или уходишь к кому-то? К Доронину, например?

— Какая разница?

— Ты дура? — он повышает голос. — Его либо пристрелят, либо посадят. Тебе это надо?

— Даже если и так, я не могу быть с тобой. Я тебя не люблю, ты меня слышишь?

— Какая разница? Через десять лет все это уже не будет иметь значения. Со мной у тебя есть стабильность, будущее, я быстро пойду в гору, сделаю карьеру, ты не будешь ни в чем нуждаться. А что тебя ждет с ним? Ответь мне. Любовь? Где будет ваша любовь, если его пристрелят? Если посадят лет на двадцать? Что ты делать будешь? Влачить нищенское существование, и это хорошо, если без детей.

— Не думаю, что стану нищей, ты прекрасно знаешь, кто мой отец. Поэтому, лучше закрой свой рот сейчас. Не порти о себе впечатления, ладно?! — раздражено дергаю ручку двери, впуская в салон прохладный ноябрьский ветер.

— Ладно, — он кивает, — удачи.

— И тебе.

Хлопаю дверкой и поднимаюсь домой. Я рассталась с Борей и не почувствовала сожалений. Сейчас в моей голове крутятся другие мысли: куда делся Сашка, и что все это может значить?

Порвать отношения с Яковлевым нужно было раньше, бабушка была права, правда, теперь, думаю, она возьмет свои слова обратно, потому что Доронин не входит в число ее любимчиков. Теперь бабушка его совсем не одобряет. Но это все не важно, важно другое — что будет дальше? Неужели меня действительно ждет будущее, о котором распинался Боря?

Мне страшно от этих мыслей, а еще я уже успела настроила радужных планов в отношении Саши. Но теперь все стало еще сложнее и непонятнее, он ушел, и я не знаю, что думать, делать… нужно поговорить, нам нужно обсудить произошедшее этой ночью.

Поразмыслив, еду в «Сапфир», я уверена, он должен быть там. Захожу в зал и говорю бармену, что мне очень нужен Доронин. Парень скептически меня осматривает, но куда-то исчезает. Через пару минут я замечаю Сашку, идущего в мою сторону по коридору.

Он подхватывает меня под локоть и утаскивает туда, откуда вышел сам.

— Зачем ты сюда пришла? — сквозь зубы, с силой сжимая мое плечо.

От его захвата мне становится больно, и я морщусь.

— Ты ушел, ничего мне не сказал. Я рассталась с Яковлевым и…

Доронин заталкивает меня в кабинет, резко отпуская. Я теряю равновесие, чуть не падая на пол.

— Я тебя не звал.

Свожу брови, потому как уверена, что ослышалась, он не мог мне такое сказать. Или мог?

— Что?

— Уйди отсюда, Марина, — он говорит твердо, смотря мне в глаза.

Размыкаю губы, но вовремя закрываю рот, Доронин же продолжает:

— Все, что произошло ночью, ничего не значит. Мне было плохо, ты подставила плечо, спасибо.

Меня знобит, но я держу лицо. Мне очень и очень плохо, но я смотрю на него уверенным взглядом и приподымаю уголки губ.

— Ты же понимаешь, что после таких слов это конец? Что ничего и никогда уже не будет? Ты же это понимаешь?

— Давай не сейчас, ладно, — он скептически приподымает бровь, и я точно лечу вниз с обрыва.

— Доронин, — задираю подбородок, — мне просто противно на тебя смотреть, — широко улыбаюсь, — очень хочется дать тебе в морду, но стоит ли пачкать руки?!

Сашка пожимает плечами и, наплевательски развернувшись, садится в кресло, оставляя меня стоять одну посреди кабинета.

Я расстроена, оскорблена и очень хочу ему врезать. Хорошенько так, чтоб мозги на место встали. Что-то произошло, явно что-то произошло, и поэтому он хочет от меня избавиться. Я ему мешаю… это же так? Или я себя успокаиваю, придумывая всякий бред? Он же не мог просто… просто, попользоваться мной. Ведь все это было не ради того, чтобы затащить меня в постель?

Собираюсь с духом и уверенным шагом подхожу к столу. Доронин даже не поднимает глаз, продолжая перебирать документы, и периодически стряхивает пепел с сигареты.

— Может, объяснишь, что произошло? Разве так бывает?

Сашка приподымает подбородок, специально выдыхая дым мне в лицо, и, качнув головой, улыбается. Только улыбка эта ни черта не веселая.

— Марин, просто уйди сейчас и сделай вид, что ничего не было. Не приходи сюда больше… не закатывай истерик. Выйди из моего кабинета и забудь о моем существовании.

— Что ты задумал? — хватаю его запястье, не давая поднести сигарету к губам.

Он так смотрит, что мне хочется разжать пальцы, потому что мне страшно, но я стою на своем до последнего.

— Саш, поговори со мной, — прикусываю нижнюю губу, — расскажи… то, чем ты занимаешься…

— Марина, — перехватывает мои руки и, резко поднявшись, притягивает к себе.

Я больно влетаю бедрами в край стола, а Сашкины зрачки бегают туда-сюда, он раздражен. Окурок падает на пол, и я вижу, как от удара разлетаются искорки.

— Не имей привычки спрашивать о том, чем я занимаюсь. Это не твое дело. Поняла меня? — он встряхивает меня, как куклу. — Своим незнанием ты сделаешь себе огромное одолжение.

— Я поняла, — чувствую, как дрожат губы, мне не по себе, я хочу уйти, вот теперь я действительно хочу отсюда уйти.

— Вот и хорошо. Иди домой, — разжимает захват.

— Больше не приближайся ко мне, никогда, — говорю тихо.

Отталкиваю его от себя, не в силах находиться так близко. Сашка лишь демонстративно отворачивается, прикуривая еще одну сигарету.

Я выхожу в зал и понимаю, что ноги совсем не идут. Я ватная, от макушки до пяток. Но я должна выйти, он должен видеть, что я ушла и что мне ни капли не больно. Ни разочка.

Как только захожу за угол соседнего дома, обрушиваюсь на асфальт, прижимая колени к груди. Я реву навзрыд, закрывая лицо руками, закусывая рукав куртки, чтобы не наделать лишнего шума. Я не могу прийти домой в таком состоянии, не хочу волновать бабушку, потому что, как бы она ни храбрилась и ни старалась уколоть, она очень за меня переживает.

Доронин.

Марина уснула очень быстро, дыхание изменилось, а ладонь, которой она вцепилась в мою руку, ослабла.

Сон не шел, его не было совсем, только мысли. Много мыслей. Хотелось окатиться ледяной водой, остыть, прийти в себя, но часы настойчиво отбили два. Ночь. Я ушел от нее под утро. Плотнее накрыл одеялом и уехал, не оставив записки. То, что между нами произошло, ценно для меня, как и она сама, но в пору своей злости, горя, отчаяния я поддался своим желаниям и сделал то, что не должен был. Не сейчас, не сегодня. Впереди ждало слишком много работы, слишком много решений, возможно, выбор. Его я и боялся, этого выбора. Мы не оставим все как есть после случившегося с моей семьей, я не смогу спустить им это с рук.

Двор погряз в тумане, мокрый асфальт отражал хмурое небо, захотелось покурить. Чиркнув спичкой, поднес ее к зажатой в зубах сигарете и затянулся. Завел машину, приоткрыл окно и уехал лишь спустя пару минут. Двор опустел.

Я ехал к Людке в больницу, нужно ее увидеть.

На крыльце топталась пара наших, Аккорд был уже здесь, говорили, что все эти дни он почти от нее не отходил. Честно, это стало открытием — то, насколько серьезно он к ней относился все это время. Оказывается, даже у такого, как он, есть чувства.

Толкнул дверь в палату, Петр Викторович сразу поднял на меня взгляд и выпустил из своей ладони Людкину руку. Кивнул мне и вышел.

— Привет.

Люда отвернулась, не желая показывать лицо. Она вообще никого к себе не подпускала.

— С мамой все хорошо, она очень хочет приехать к тебе, но я подумал, будет лучше, если я спрошу твоего разрешения.

Сестра взглянула мне в глаза, и я увидел ее слезы.

— Пока не нужно, я не готова еще. Лицо, — коснулась шва, где спустя время образуется шрам через всю щеку, — очень глубокий порез, врач сказал, что шрам все равно останется.

— Главное, что ты жива.

Людка рассмеялась, облизывая пересохшие губы.

— Нет, мне плохо, и я не чувствую себя… я урод, внешне и внутренне. Саш, почему все это с нами происходит? Никогда не думала, что может получиться именно так, что отец… и… — она осеклась и не смогла договорить.

Слезы ее душили, а я не знал, что делать, каждое ее слово било в самое сердце.

— Все будет хорошо, — обнимая ее за плечи, — слышишь? Мы со всем справимся!

Люда прикрыла глаза и кивнула. Я вышел из палаты, сразу сталкиваясь с Аккордом. Он пил кофе из маленькой фарфоровой чашки, ходя вдоль длинного коридора.

— Хочу ее в Лондоне врачу одному показать, — отдал чашку Васильку, и тот мигом скрылся с наших глаз, — хреново ей. И я хочу, чтобы все, кто к этому причастен, были наказаны.

— Я хочу того же.

— Тогда я даю тебе полную свободу, главное, Лёву мне живым привези.

Я ушел молча, ничего не ответив, все и так понятно. Впереди были недели поисков и разработок, не все из них успели попрятаться, но большинство к нашему сожалению залегло на дно. Сам Зверь свалил из города, но сейчас я был настроен достать его из-под земли.

Лукьян и его группа стали первыми, кто поехал на зачистку тех, кто остался в городе. Вскоре в газетах, по радио и телевизору расскажут о серии жестоких убийств, и город захлебнется кровью, а пока я сижу в своем кабинете, думая над тем, где искать Лёву.

От мыслей отвлекает тихое шуршание под дверью, а после еле слышный стук.

— Да.

— Александр Николаевич, там вас девушка спрашивает.

— Какая?

— Красивая такая, темненькая.

Маринка, блин.

— Иди, — киваю. И встав с кресла, выхожу в зал.

Видя Баженову, чувствую, как меня перетряхивает от злости. Я сам виноват в том, что она пришла, ведь она здесь, чтобы услышать ответы, ответы, которых у меня нет.

Утаскиваю ее в кабинет, замечая, взглянув в окно, как у ресторана припарковалась девятка с подозрительными личностями внутри. Выйти из ресторана вместе с Баженовой будет ошибкой, как и сказать ей правду.

Сейчас я знаю только одно — мне не до нее, пока мы не найдем Зверя и не выловим всех его паскудышей, Марине лучше быть от меня как можно дальше во всех смыслах. Я поступил плохо, сделал то, что не должен был, но и объяснять ей что-либо сейчас не стану. В этом нет смысла, потому что я не знаю, насколько все это может затянуться, месяц, два, год…

Ей не нужно никуда лезть, не нужно ничего знать — для ее же блага.

Маришкин взгляд становится растерянным, глаза слезятся, и я вижу, что вся ее бравада напускная. Она играет для меня спектакль, хотя так даже лучше. Если бы она заплакала здесь, не уверен, что смог бы ее оттолкнуть. Все должно быть по максимуму натурально, мой кабинет не то место, где можно откровенничать. Я все объясню ей, но позже, когда со всем разберусь. Знаю, что потом она не захочет слушать, но я умею убеждать. Но сейчас ей лучше уйти, а те, кто наверняка прослушивают мой кабинет, должны быть уверены, что она для меня ничего не значит и я ей просто попользовался.

День получается длинным. Я постоянно нахожусь в ожидании новостей, координирую все происходящее и только после полуночи еду домой. Проворачиваю ключ в замке, чувствуя что-то неладное. Какое-то странное ощущение чужого присутствия, словно в квартире кто-то есть. Вытягиваю заправленный за пояс пистолет и снимаю с предохранителя, передергивая затвор.

Включаю свет в прихожей и медленно иду вдоль коридора, аккуратно открываю дверь в спальню, прохожусь по гостиной и, опустив ствол, иду на кухню с полным пониманием, что мне показалось. Но переступив порог кухни, чувствую, как виска касается холодный металл.

По лицу пробегает усмешка, прикрываю глаза, слыша щелчок выключателя. Кухню озаряет светом, медленно веду взгляд к тому, кто приставил ствол к моей башке, и хочу заржать в голос. Боря, мать его. Опускаю поднятые до этого руки, и он мгновенно сильнее давит дулом мне в голову.

— Борис, в гости без приглашения… этикету тебя явно не обучали.

— Заткнись и сядь, — металлическим голосом, но я слышу те самые подрагивающие нотки.

— Ладно. Хорошо. Ты пришел, большой, злой, с пистолетом, хочешь мне угрожать. Давай сократим беседу. Просто скажи, чего надо?

— Отстань от Маринки.

Вот это признание напрягает, стискиваю зубы, вытягивая шею, и громко вдыхаю воздух.

— Могу сказать тебе то же самое.

— С тобой, — тычет стволом мне в затылок, — ей небезопасно.

— Зато очень безопасно с придурком, из-за действий которого погиб мой отец, а сестра осталась изуродованной на всю жизнь. 152e1bc

Борис опускает ствол, делая шаг назад. В его глазах растерянность, он явно старательно отгонял от себя все эти мысли на протяжении нескольких дней.

— Я не виноват…

— Ты не знал, что меня пасли? Ты же сам их вел. И не удосужился уточнить такую мелочь? Не взять в расчет, что меня могут отслеживать? Ты так хотел показать свою значимость, был уверен, что всех поймал, наказал. На деле подставил меня и мою семью. Ты моральный урод, Боря, и такому, как ты, самое место в бетоне.

— Ты мне угрожаешь?

— Если бы я хотел, тебя бы уже давно пристрелили. Но я, как полный идиот, все же верю, что это не было твоим истинным мотивом. Ты хотел помочь, но все вышло с точностью до наоборот. Я помню, как ты заикался про операцию, так вот, она провалилась, Борис, полностью. Поэтому, — поднимаюсь со стула, — если ты еще раз придешь в эту квартиру или подойдешь к Марине, я тебя пристрелю, лично. И поверь, рука у меня не дрогнет.

Выбиваю из его ладони ПМ, который с грохотом падает на пол.

— Пошел вон отсюда.

Сжимаю пальцами переносицу и, подойдя к плите, ставлю на нее чайник. Самое время попить чаю.