Эпизод третий: Обстоятельства; Глава 1

Марина.

Прохладная вода касается кожи, но я все еще чувствую прилив возбуждения. Все, что между нами произошло, не оставило меня равнодушной. Намыливаю губку, выжимая из нее пену себе на грудь. Провожу ладонью по набухшим соскам, шее, пальцы скользят по животу, прикрываю глаза, а в сознании все еще его аромат и касания. Жадные, грубые руки, немного шершавые ладони, они надавливают на мои щеки, а после опускаются ниже. Я представляю его хамские прикосновения, облокотившись спиной на холодный кафель, запрокидываю голову, подгибаю ногу, накрывая подушечкой пальца клитор. Вода, льющаяся сверху, становится теплее, закусываю губы, выдыхая тихие стоны в тишину квартиры. Мне хорошо, очень хорошо, я чувствую разгоряченную влагу между ног. Пальцы скользят, обводят возбужденный узелочек, растирают, надавливают, заставляя упиваться собственным блаженством, а в мыслях все еще его грубые руки.

Тело ослабевает, истома обволакивает от макушки до пяточек, и я медленно сползаю вниз по скользкому и уже нагретому паром кафелю. Ложусь в набравшуюся воду и на пару секунд ныряю с головой. Смотрю на выбеленный потолок, он кажется мутным сквозь толщу воды, и резко выныриваю, обтирая лицо ладонью.

Я только что доставила себе удовольствие, на полном серьезе представляя здесь Доронина. Закрываю глаза, из которых, кажется, скоро выступят слезы.

Я злилась на Доронина всю дорогу, пока ехала домой из его квартиры, злюсь и сейчас, но, несмотря на это, ничего не могу с собой поделать. Я как та собака на сене, ни себе ни людям…

Мне необходимо поговорить с Борей, это не может так дальше продолжаться, иначе я просто сойду с ума, а Доронин переступит черту, развязывая с Яковлевым войну. Войну, ужасные плоды которой буду пожинать я.

Вылезаю из ванной, чувствуя, насколько холодной стала вода. Обворачиваюсь в огромное полотенце в бело-желтую полоску и выхожу в прихожую. Бабушка пошла во двор сидеть на лавке и собирать сплетни, а я просто обязана позвонить Яковлеву и все рассказать. Нет, просто расстаться. Тихо и мирно. Просто уйти из его жизни.

Завязав волосы в тугой узел, надеваю спортивный костюм, куртку и почти бегом несусь на остановку. На город давно легли сумерки и вечерний холод. Кутаюсь в ветровку и, выйдя на остановке, уверенно поднимаюсь на нужный мне этаж. Боря открывает не сразу, а когда я перешагиваю порог, понимаю — что-то не так. Внимательно осматриваю комнату, замечая бутылку водки.

— Ты пьян? — сажусь на подлокотник кресла.

— Мариш, ты прости, — сжимает мои плечи ладонями, — у меня с матерью совсем плохо, приступ был, на скорой в больницу увезли. Я сейчас в таком состоянии…

— Я понимаю, — касаюсь его щеки, — я все понимаю, — прижимая его голову к своей груди, чувствуя, как выступают слезы.

Я не могу, только не в такой момент, ему и так тяжело. Это будет мерзко — поступать так с тем, кто тебя любит. Нужно немного подождать, и я все скажу.

Боря касается губами моей шеи, его пальцы сжимают мою грудь, а я хочу высвободиться, сбежать. Сдерживаю его порыв, отстраняясь.

— Борь, давай не сейчас.

— Прости, — прижимает к себе, — останешься со мной?

— Конечно, — киваю.

Яковлев ложится на разобранный диван, и его почти сразу вырубает. Накрываю его спящее тело покрывалом, а сама разбираю бардак, устроенный на кофейном столике. Выбрасываю пустые жестяные банки из-под кильки, складываю зачерствевший хлеб в коробочку, убираю выпитую до половины водку в холодильник. Умыв лицо и руки, ложусь на диван у стенки, очень долго лежу на спине и не могу заснуть. Меня одолевают противоречивые мысли о том, насколько правильно я поступила?!

Просыпаюсь к обеду, понимая, что в квартире я одна, еле разлепляю глаза, ведь уснула я лишь под утро, зеваю, приглаживая растрепавшиеся волосы. На столе лежит записка: «Срочно вызвали на работу. Люблю!».

Держу ее в руках и перечитываю это «люблю», много-много раз, после чего отбрасываю, раздражаясь из-за своей трусости. Закрыв дверь на ключ, еду домой, если поспешу, то еще успею хотя бы на последнюю пару.

Быстрым шагом иду к подъезду и замираю как вкопанная. Во дворе куча народа, машин, милиция, скорая. Что-то произошло…

Замечаю маячащего вдалеке Борьку, он стоит у Сашкиного подъезда, и у меня екает в груди. Страх окутывает сознание, а по телу проходит волна колких и ледяных мурашек. Делаю шаг вперед, обнимая себя руками. Доронина не видно, меня колотит, оглядываюсь по сторонам и все еще никак не могу понять, что произошло. Из подъезда на носилках выносят черный мешок, вздрагиваю.

— Бедная Анечка, такое горе с дочкой, — слышится позади, — такая молоденькая девочка была.

— Сама виновата, в борделе работала.

— Ты, Семеновна, свечку держала?

— Какая разница? Люда девочка еще совсем была.

— Это Аньке еще повезло, что ее дома не было.

Оборачиваюсь, а после слышу громкий рев, переходящий в вой. Быстро улавливаю, откуда он, и мне становится дурно. Сашка сдерживает мать, она бьется в истерике, пытаясь пробиться к пакету с трупом.

Пальцы холодеют, оседаю на землю, не замечая ничего вокруг. В голове только громкий крик Сашиной мамы.

Доронин.

Дверь в квартиру выбита, влетаю туда, обнаруживая, что наши уже скрутили этих тварей, выдыхаю, понимая, что все обошлось. Гризли хлопает меня по плечу, а потом я замечаю косящиеся взгляды, оборачиваюсь, видя сестру. Люда сидит в углу комнаты, впиваясь пальцами в растрепанные волосы, вокруг нее лужа крови, разорванное в клочья платье. Сердце замирает.

Пропускаю очередной кульбит, подаваясь туда, падаю на колени рядом с ней, не чувствуя кровавую влагу, впитывающуюся в ткань джинсов. Тяну ее на себя, но она начинает отбиваться, кричать, все сильнее впиваясь ногтями в свою голову. Развожу ее руки, крепко сжимая запястья, вынуждая на меня посмотреть.

Ее запуганный взгляд и тишина, время останавливается, и ничего больше нет, только ее лицо. Некогда белая кожа порезана ножом, несколько тонких уродливых порезов, из которых сочится алая кровь. Меня бросает в холодный пот, сглатываю, разжимая свои пальцы. Она тяжело дышит, в глазах боль, пожирающая геенна боли.

Сжимаю руки в кулаки и резко веду плечом, чувствуя чужое прикосновение.

— Саня, там…

Гризли указывает на кухню. Выпрямляюсь, почему-то уже зная, что сейчас увижу. Несколько шагов в узкую и некогда залитую солнечным светом кухню. На входе окровавленный нож, ровно на секунду смотрю на него и поднимаю глаза. В центре на линолеуме лежит отец. Я не вижу его лица, лишь спину. Стискивая зубы, переступаю порог, присаживаясь на корточки рядом с его телом. Эмоций нет, я еще не понял, что произошло, дотрагиваюсь до его плеча, прикрывая глаза. Втягиваю пропахший страхом и болью воздух, резко возвращаясь к Люде. Она продолжает сидеть в углу, обнимать себя руками, нервно раскачиваясь из стороны в сторону.

— Где… эти?

— Мы взяли двоих, один ушел.

— Где… они?

— К Васильку в гараж отвезли.

— Хорошо, — киваю, — хорошо.

— Сань, мы сильно не прикладывали, тебя ждали…

Вытягиваю руку, чтобы он замолчал. Не могу сейчас ничего слушать, ничего не могу слушать.

— Мать где?

— Не было ее. Там ментам стуканули, надо сваливать.

— Валите, — вытираю губы тыльной стороной ладони, — валите!

Гризли уводит всех за собой, а я возвращаюсь к Люде.

— Пойдем, — аккуратно помогаю ей подняться.

— Саша, — вцепляется в мои плечи, — зачем ты связался с Яковлевым, это из-за него, — дрожащими губами, — это он виноват, что они пришли, — слышу стук ее зубов, — он! Они говорили, они много говорили…

— Успокойся, тише, — глажу ее волосы, — тише. Тебе нужно к врачу.

— Что с папой? — поднимает взгляд. — Что с ним? — надрывный крик в тишину. — Он умер? Умер?! — у нее подгибаются колени, и я крепче стискиваю ее локти, не давая упасть.

— Нет, это он его убил, он! Я слышала, что они пришли из-за вчерашней облавы. Они про него говорили, понимаешь? Они сказали что ты слил ему, где Зверь, — переходит на шепот. — Убей его, убей. Ненавижу, ненавижу, — все же оседает на пол, и я делаю то же самое.

Мы сидим несчетное количество времени. Звук громких шагов и голоса вдруг становятся близкими, поднимаю взгляд, видя перед собой Борину рожу, вокруг начинают ходить врачи, менты, приволокли даже овчарку.

— Мы позвонили теть Ане, — сжимаю кулаки, смеряя Яковлева взглядом.

Люда впадает в истерику, начиная кричать, обвинять его во всем, сдерживаю ее, и она без сил падает на пол, рыдая навзрыд.

Поднимаюсь, вынуждая сестру пересесть на диван, где ее осматривают, а сам выхожу во двор. Если они сообщили маме, то скоро она должна быть здесь, нужно ее перехватить.

На улице, сканирую взглядом образовавшуюся толпу, пришедшую посмотреть на цирк. Кровожадные ублюдки, прикуриваю сигарету, чувствуя дрожь в пальцах, которыми ее сжимаю. Маму вижу практически сразу, она подходит к машине скорой как раз в тот момент, когда из квартиры выносят трупный мешок.

— Лю-ю-ю-юда, — вскрывающий боль крик, от которого внутри переворачивается абсолютно все.

Подаюсь к матери, не давая подойти ближе, она продолжает кричать, захлебываясь слезами.

— Это не Люда, — шепчу, а после говорю громко, обхватив ее голову ладонями: — Она в доме, — смотрю в заплаканные глаза, белки которых покраснели, покрываясь кровавой паутинкой капилляров, — это отец.

Мама всхлипывает, начиная интенсивно вдыхать воздух.

— Коля? — хмурит брови, смотря на то, как тело отца погружают в машину. — Нет… — вытягивает раскрытую ладонь, — нет…

— Мам, тебе нужно переехать.

— Что? — смотрит на меня непонимающе.

— Нужно…

К дому подъезжает кортеж из трех машин. Оборачиваюсь на шум колес, замечая, как из бэхи вылезает Аккорд. Он пересекает расстояние до парадной, и я вижу в его взгляде тревогу.

— Мам, ты не можешь оставаться в этой квартире.

Она меня явно не слышит, лишь завороженно смотрит на черный пакет. Оставляю ее на пару минут, и пожимаю руку Петру Викторовичу.

— Живая? — сухо.

— Да.

— Где?

— В квартире.

Он кивает и направляется на лестницу.

— Стойте.

— Что? — резко.

— Они ей лицо порезали, и скорее всего…

Он сглатывает, я вижу, как дергается его кадык.

— Я сам отвезу ее в больницу.

Аккорд уходит, а я возвращаюсь к матери, вновь замечая Борю боковым зрением. На глаза падает красная пелена, кровожадный порыв с желанием придушить эту тварь здесь и сейчас, ни в чем не разбираясь. Подаюсь к нему, хватая за грудки, и со всей дури впечатываю в кирпичную стену.

— Сука!

Нас начинают разнимать мгновенно, но я успеваю приложить ему по роже. Мама падает в обморок, и гнев по отношению к этому уроду нарастает еще больше, он же говорил, что что-то задумал, но я не стал слушать. Теперь любуюсь леденящим жилы кошмаром.

Пока мать приводят в чувство, Аккорд сажает Людку в свою машину, и она видит происходящее, стоит ей распахнуть глаза.

— Люда, — шепчет мать, — начиная вставать, — Люда, — уже громче, и сестра, вздрогнув, медленно разворачивается, высвобождаясь из рук Ломова.

— Доченька, родная…

Она идет туда на дрожащих ногах, по щекам текут слезы. Пальцы касаются Людиного предплечья.

Машины начинают медленно разъезжаться, мать уезжает вместе с сестрой, а я запрокидываю голову к небу, на котором нет ни единой тучи. Нас освещает яркое солнце, щурюсь, ухмыляясь кому бы там ни было. Хочется показать фак происходящему, но в душе все рвется на части. Будучи пацаном, я был близок с отцом, и очень тяжело перенес разрыв, который случился впоследствии, теперь же его нет и вовсе.

Убираю руки в карманы, замечая Маринку, она стоит поодаль от всех, прижимая сжатые кулачки к груди, но вместе с тем в глаза бросается Боря, утирающий кровь со своей рожи. Отворачиваюсь, и сажусь в свою машину, на сегодня, у меня еще осталась пара дел.

За город еду, не видя перед собой дороги, меня еще не накрывает, но все близится именно к этому. Хочется выпить, нет, нажраться. Закуриваю, наверное, сотую сигарету за этот день, бросая тачку у гаража Василька.

Мне впервые в жизни хочется жести и крови. Много крови и боли, чужой боли. Мне нужно, чтобы они орали, чтобы проклинали судьбу, что не сдохли сразу. Я охвачен этой идеей, как одержимый, сумасшедший, и не могу переключиться.

Иногда пытать людей интересно, ты получаешь от этого колоссальное удовольствие, потому что не можешь заглушить свою боль иначе. Ты слышишь их крики, стоны о помощи, мольбу, принятие своей участи или же пафос с бравадой, который гаснет, стоит им пару раз выплюнуть кишки.

Бита обволакивается пленкой крови, но ты продолжаешь изощренно ею орудовать, наслаждаясь каждым ударом, словно от этого становится легче дышать. Горячий металл разрезает и без того покрытую красным кожу, она дымится, запах паленого мяса застревает в легких, даже когда ты уехал оттуда за десятки километров.

— Все, оставь. Папа хотел еще на них посмотреть, — Гризли оттаскивает меня в сторону.

— Яковлев при чем? — пру напролом, не обращая внимания на то, что меня держат.

— Пошли выйдем, расскажу, что мы из них вытрясли. Тебе нужно остыть.

— Я спокоен, — скидываю с себя его руку.

— Вот и отлично.

Из гаража мы выходим вдвоем. Гризли садится на металлическую трубу, доставая карамельки.

— Будешь? Курить бросаю, — сразу объясняется.

— Нет, — сжимаю и разжимаю кулаки, пытаясь прийти в себя, а перед глазами до сих пор это месиво из человечины.

— Яковлев устроил облаву, а за сутки до этого, встречался с тобой. Звери тебя пасли, ну и связали одно с другим. Лева решил, что ты сдал их местонахождение ментам. Месть, все дела. Так, это ты сдал?

— Я похож на идиота? — надавливаю пальцами на переносицу.

— Короче, Саня, твой ментовской дружок тебя подставил этой вылазкой.

— Выпить есть? — облокачиваюсь на металлическую стенку гаража.

— Найдем.

Оставив здесь пару ребят, едем в «Сапфир» вдвоем с Антоном, хотя Гризли ему подходит больше. Высокий, широкоплечий бугай с отпущенной темной бородой и таким яростным взглядом, словно в любую минуту готов разорвать противника.

В ресторане берем из бара бутылку водки и направляемся в кабинет. Сажусь в свое кресло, понимая, что это полный аут. Из-за меня убили отца, из-за того, куда я с каждым днем влезаю все больше, могут пострадать и другие дорогие для меня люди. Осознание этого бьет хлесткую пощечину.

Состояние, в котором водка кажется водой и тебя ни хрена не отпускает.

Гризли сваливает уже под вечер, я остаюсь ночевать здесь же. Завтра мне нужно быть с чистыми мозгами, организовать похороны и просто поддержать мать.

Марина.

Теперь я понимала, кто погиб, и отчасти даже, как это случилось. О подробностях проболтался Борька, забежавший после обеда к нам перекусить. Конечно, бабушка вытрясла из него все что можно. Но сейчас это было не важно, совершенно. В голове крутилась лишь одна мысль, насколько плохо Саше. Боже, какая же я дура, что ушла тем утром, словно он для меня никто.

Стрелки часов остановились, а желание поддержать Доронина усиливалось все больше. Сердце разрывалось на куски, и я просто не могла найти себе места. Квартира погрузилась в какое-то мрачное молчание. Бабушка принесла мне чай и, поставив на тумбочку у кровати, погладила по голове.

— Попей и постарайся уснуть, ни к чему теперь…

— Ему плохо, а я даже не могу поддержать…

Я взяла чашку, рука дрогнула, и я пролила несколько капель на пододеяльник.

— Не до тебя ему сейчас. И завтра не устраивай истерик, поняла? На кладбище сходишь, и домой.

— Хорошо.

— Вот и отлично, не береди парню душу еще больше!

— Я поняла, — киваю, но самой обидно.

Обидно и больно оттого, что даже бабушка считает меня лживой лицемеркой, прекрасно видя, что между нами всеми происходит.

— Так будет лучше для всех, Марина. Не лезь туда, он теперь другой человек.

— Что ты такое говоришь?

— Он бандит.

Яковлев не сказал это прямо, но намекнул, очень жирно намекнул на это при бабушке сегодня.

— Он не хотел себе такой жизни, — говорю отчаянно, сама себя в этом убеждая.

— А в ней вообще мало что от нас зависит. Он не хотел, а тебе она и подавно не нужна. Поняла меня! Не смей к нему…

— Я хочу побыть одна, — не даю ей договорить, — оставь меня одну.

— А еще вчера ты рассказывала мне, какая у тебя с Борькой любовь.

Бабушка знает, куда бить, целенаправленно, отчасти кровожадно.

— Тебя это не касается.

— Когда прибежишь к бабке плакаться, все меня касаться будет. Спи давай.

Бабушка раздраженно хлопнула дверью в мою комнату, а в зале зашумел телевизор. Перевернувшись на другой бок, я еще долго смотрела в стену и не могла уснуть.

Утро в день похорон было пасмурным. Неплотный туман покрыл землю, называя на нас дождливую морось. Все кричало о людской трагедии. Завязав на голове черную повязку, я подождала бабулю, и мы вместе вышли во двор. На улице собралось приличное количество народа, многие были знакомы с Сашиным отцом и пришли проводить. Гроб погрузили в катафалк, но я почему-то искала взглядом Люду. Искала, но так и не нашла.

Сашки здесь тоже не было, точнее, я заметила его не сразу. Он вышел из подъезда, придерживая мать за плечи. Вокруг него собралась толпа каких-то ранее незнакомых мне людей.

Теть Аню посадили в машину, а тех, кто хотел проститься, пригласили в автобус, куда мы с бабушкой тоже направились. На кладбище я чувствовала холод и жуткий дискомфорт, очень хотелось уйти. Я тайком поглядывала на Доронина, который был полностью безэмоционален.

Яковлев приехал позже всех, но его не пустили дальше тропинки, парочка мордоворотов по-тихому вывела его оттуда под руки. Никто не обратил на это внимания, никто кроме меня. Я находилась в какой-то прострации от людской массы, но при этом подмечала все происходящее, абсолютно все до единой детали.

Доронин кинул в могилу горсть земли и сразу отошел в сторону. Я слышала голоса людей, чувствовала, как бабушка вынуждает меня идти за ней следом, чтобы вернуться домой, но ноги не слушались. К горлу подступила тошнота. Черные одеяния вокруг вскружили голову, я хватала ртом воздух, ощущая его жесткую нехватку.

Не знаю, как мы вернулись, но на поминки ба не пошла и мне в приказном тоне велела сидеть дома. Анфиска же выдвинулась в ресторан, предварительно заглянув к нам, чтобы услышать, как бабуля ее обматерит, видимо.

Я долго сидела в своей комнате, иногда выглядывала в окно, а потом просто решила, что больше не могу быть такой жалкой. Переоделась и вышла в прихожую, накинула на плечи пальто, но именно в этот момент бабушка появилась у порога кухни.

— Ты куда? — ее лоб нахмурился, и на нем появилось еще больше морщин.

— Мне нужно…

— Марина, — грозно, — я тебя просила.

— Бабушка, я просто хочу поддержать человека, ему плохо.

— От твоего присутствия ему легче не станет. Сними пальто и вернись в комнату.

— Мне не пять лет, я могу делать то, что посчитаю нужным!

Я повысила тон и, не думая ни о чем, прошмыгнула во двор, полностью проигнорировав бабушкины слова. На улице уже стемнело, но автобусы еще ходили. Если его не окажется дома, то к себе в квартиру мне придется добираться пешком. Конечно, такая перспектива пугала, но не настолько, чтобы отказаться от задуманного. По дороге я поймала себя на мысли, что лучше заглянуть в ресторан, ведь Саша, скорее всего, там.

Автобус притормозил у остановки, откуда до «Сапфира» было метров триста. Кажется, я бегом преодолела это расстояние, а у самого заведения почувствовала себя некомфортно. На улице у крыльца было немало народа, кто-то курил, кто-то разговаривал. Сглотнув, я шагнула на ступеньку, а дверь центрального входа распахнулась.

Первой вышла теть Аня, я замерла в ожидании, и Сашка показался следом. Подавшись чуть вперед, почувствовала на себе взгляд. На меня смотрел мужчина, огромный, с короткой бородой и пугающими ожесточенными глазами.

Он отвлек мое внимание, и я не успела сориентироваться, прежде чем Доронин оказался рядом со мной.

— Мариночка, — теть Аня провела ладонью по моему плечу.

— Соболезную.

— Спасибо, милая.

Саша поддерживал мать под локоть.

— Пошли, — дернул меня за руку.

Я не раздумывая пошагала за ними и села на переднее сиденье в Сашкину машину. Куда мы поедем, я догадывалась, скорее всего, он повезет мать домой, а заодно выкинет там и меня.

Но, вопреки моим ожиданиям, минут через десять машина миновала табличку с названием нашего населенного пункта. Мы выехали за город и около получаса добирались до места назначения.

Это было очень странно, но здесь уже были люди. Самый обычный, непримечательный сельский дом охранялся, я заметила человека с автоматом, и пальцы похолодели. Теть Аня же была слишком погружена в себя, чтобы видеть происходящий вокруг ужас.

Доронин отвел маму внутрь, задержался со стоящей во дворе троицей парней, они перекинулись парой фраз, и пошел обратно к машине, прикрывая глаза ладонью от яркого света фар. Почему он сам здесь не остался, я не понимала, но и лезть с вопросами не собиралась.

Дверь со стороны водителя открылась, и Доронин вернулся в салон, завел мотор и сдал назад.

— Саш… я хотела сказать, что ты всегда можешь рассчитывать на мою поддержку, мы не чужие люди…

— Чужие, — Доронин даже не посмотрел в мою сторону, по салону разлетелось тиканье поворотника.

— Я поступила как полная дура, и я это знаю…

— Марин, не сейчас, ладно?

Я кивнула и отвернулась к окну. Зачем я это несу? Сегодня? Сейчас? Кажется, я тупею прямо на глазах.

— Когда умерла мама, мне было очень плохо. И плохо до сих пор, ее смерть стала для меня не просто трагедией, а личным апокалипсисом. Мне хотелось спрятаться, не высовывать нос и вообще ускорить время, чтобы боль исчезла. Но этого не произошло и, наверное, не произойдет, родные нам люди всегда будут в нашем сердце. То, что ты чувствуешь, оно уже не исчезнет, просто со временем притупится.

— Я знаю, — Сашка пожал плечами, продолжая смотреть в лобовое стекло без каких-либо эмоций.

У меня не вышло вывести его на разговор, чтобы он смог выговориться. Когда делишься своей болью с кем-то, становится легче.

— Тебя домой?

— Домой.

Доронин привез меня во двор, заглушил мотор и вылез вместе со мной. Я замерла у входа в подъезд, а Саша пробежал глазами по детской площадке, освещенной тусклым фонарем, по окнам, в которых горел свет, чуть дольше задерживая глаза на темных стеклах своей квартиры.

— Зайдешь?

— Нет.

Доронин открыл мне подъездную дверь, пропуская внутрь, и стоило мне коснуться сапожком первой ступеньки, как дверь хлопнула, следом он не пошел.

В квартире никого не было, только записка на кухонном столе, гласящая, что бабушка вновь сидит с Костиком.

Еще раз прочитав эту пару предложений, я поставила на плиту чайник и распустила волосы, собранные до этого в хвост. Переоделась и решила, что, как только выпью чаю и приму душ, сразу лягу спать.

Чайник закипел, а в дверь позвонили. Быстренько выключив плиту, я взглянула в глазок и открыла.

Доронин подпирал плечом стенку, убрав одну руку в карман брюк, а в другой сжимал бутылку с каким-то алкоголем.

— Впустишь?

— Да, проходи.

Я замялась, а он уже перешагнул порог.

— Выпьешь со мной?

Я кивнула, и он протянул мне бутылку, янтарная жидкость обожгла горло, и я закашлялась, морщась от этого неприятного першения.

Сашка снял куртку, забрал у меня виски и пошел вглубь квартиры.

Доронин, не обращая на меня внимания, завалился на мою кровать, закинув одну руку за голову, и залил в себя еще алкоголя.

Я поджала губы и села на краешек кровати, не зная, что сказать.

— Молчи, — он произнес это по слогам, слегка растягивая буквы, словно прочел мои мысли.