Глава 2

Марина.

Целый день в каких-то сборах, суете. Парикмахерская, магазин, а толку? Платье все равно осталось висеть дома в шкафу. Зачем я вообще показалась Доронину, напялила бы сверху шубу под шумок, и все.

Ресторан переполнен, атмосфера вроде и праздничная, но слишком вычурная. Много мужчин с перстнями на пальцах и толстыми цепочками на шее, с ними такие же полуроскошные дамы в туфлях на высоких каблуках и с яркими губами. Чувствую себя не совсем уютно. Нет, есть и вполне нормальные экземпляры, но, как ни крути, большинство — заядлое быдло. Непристойные шутки, откровенные платья, сальные мужские взгляды.

Саша отодвигает мне стул, а после присаживается рядом. Вокруг льются шумные беседы, что-то на ломаном английском исполняется на сцене. Делаю глоток красного вина. Сладкое.

Доронин разговаривает с сидящим рядом мужчиной, а мне остается лишь рассматривать зал, правда, до тех пор, пока я не замечаю Анфискину фигуру. Она расхаживает вдоль столов с подносом, на ней белоснежный фартук и какая-то неосмысленная прическа. Ее любимая бордовая помада и короткая черная юбка. Отставляю бокал в сторону, прожигая ее глазами. В последнее время я испытываю к ней все меньше теплых чувств.

Мартынова улыбается какому-то мужику, который откровенно заглядывает в ее декольте, и что-то шепчет ему на ухо. Похохотав с ним, Анф разворачивается, замечая меня. Наши взгляды сталкиваются, и она обнажает зубы, ее улыбка смотрится теперь совсем не доброй.

Как интересно происходит в жизни, и насколько скоротечно время. Еще пару недель назад я и представить не могла, что мы с ней не будем общаться… тогда это показалось бы мне немыслимым, а сейчас это явно закономерно. Вот так испаряется дружба со школьной скамьи, просто по щелчку, мгновение — и все растаяло. Одно настораживает, почему она решила поработать в Новый год? Ее заставили из-за долгов или это личная инициатива?

Допиваю вино, толкая Сашку в бок локтем, он оборачивается, давая понять: подожди минутку. Еще минутку, и еще, начинаю закипать.

— А, Баженова!

Лукьянов присаживается на свободный стул рядом со мной.

— И тебе здравствуй, Марат.

— Забыл, ты у нас культурная. Потанцуем? Он тут надолго, — понижает голос, смотря на разговаривающего Доронина.

— Пойдем, — вкладываю ладонь в поданную им руку.

Саша провожает нас глазами и возвращается к беседе без каких-либо слов.

— Не думал, что ты придешь.

— Саша попросил.

— Клевая ты баба, Маринка, Саша попросил… другая бы послала.

— Это упрек?

— Восхищение, не поняла, что ли? — хмыкает.

— По твоей манере речи, Маратик, сложно понять, когда ты восхищаешься, а когда издеваешься.

Лукьянов опускает взгляд, а после слишком стремительно направляет его на Люду. Доронина сидит в центре, рядом с широкоплечим и слегка поседевшим мужчиной, видимо, это и есть сам Аккорд. Марат смотрит на нее всего пару секунд, но я прекрасно понимаю, что это за взгляд, на дружеский явно не тянет.

— Люда сегодня красивая, правда? — понижаю голос.

— Она всегда красивая, — отвечает на автомате, а после очень подозрительно и довольно пристально смотрит мне в глаза.

- Почему она здесь? — быстро перевожу тему, кивая на Анфиску.

— Да хрен ее знает, она здесь прописалась. Боишься, уведет Доронина?

— Нет, — пожимаю плечами, — не боюсь.

Музыка меняется, и Лукьянов провожает к столику. Киваю и, не присев, шепчу Саше, что мне нужно отлучиться. Быстро обойдя зал по самому краю, заворачиваю в коридорчик с уборными. Юркнув за дверь, ополаскиваю руки, делаю все свои дела и, подкрасив губы, устремляюсь обратно.

Но перешагнув порог, нос к носу сталкиваюсь с Анфиской. Она держит в руках бутылку вина и очень внимательно меня осматривает.

— С Новым годом! — улыбка, и даже похожая на искреннюю.

— И тебя.

— Как праздник? Вкусно жрется и пьется за чужой счет? — вся приветливость слетает мгновенно.

— Так говоришь, словно он твой, этот счет.

— По крайней мере, мужчины, которого ты у меня увела.

— А еще говорят, земля плоская и стоит на трех китах.

— Что?

— Говорю, приснилось тебе все.

— Не хами, ладно? И это мы еще посмотрим, кто и с кем останется. Жизнь длинная, Марин. Я прощу ему все что угодно, а вот ты… он людей убивает, — ее бровь ползет вверх, а губы растягиваются в улыбке, — деньги выбивает, по головам ходит. Зная тебя, уверена, ты не сможешь с этим жить… не сможешь, Марин.

— Все сказала?

— Правда глаза колет?

— Просто уйди, — стискиваю зубы, пытаясь держать лицо.

— Иди, конечно.

Делаю шаг, Мартынова разжимает пальцы, которые стискивают бутылку, и та падает на пол, разлетаясь на осколки. Вино растекается по полу, опускаю взгляд, осматривая свое платье. Белая ткань почти до бедра усыпана красными пятнами.

— Ты совсем больная? — шаг, и под подошвой туфель хрустит стекло.

— Упс, случайно выронила.

Развожу руками, просто лишаясь дара речи. Парень-официант обходит нас стороной, смотря на все это огромными глазами.

— Наверное, я испортила тебе праздник? Мне так жаль, — поджимает губы.

На лице отражается триумф, кое-как прикрытый сожалением.

— Марин, ты ско…

Доронин останавливается рядом со мной, с интересом бросая взгляд на платье и разбитую бутылку.

— Это что?

— Я совершенно случайно, Саш, правда, — пятится, — мы с Мариной разговаривали, и я выронила бутылку, мне так жаль, — сводит брови, кусая губы.

— Действительно, жаль, — морозит Мартынову глазами, — свали отсюда.

— Веселенькая ночка, — тру нос, — домой?

— Да, поехали, правда, до курантов пятнадцать минут.

— Не-е-е-т, в таком виде я туда не выйду. Принесешь шубу?

— Давай в кабинет пока, — открывает дверь, подталкивая меня вперед.

Доронин возвращается очень быстро с перекинутой через локоть шубкой, которую накидывает на мои плечи, и, стиснув их, прижимает меня к груди.

— Расстроилась?

— Честно, я целый вечер ожидала чего-то подобного. С тебя новое платье, — вздыхаю.

Я действительно не расстроилась и даже рада уехать домой. Я изначально не горела желанием здесь быть, но Саша попросил, и я решила его поддержать. Теперь он просто обязан поддержать меня, уставшую и в испорченном платье.

— Платье с меня? — делает удивленное лицо.

— А на кого она работает?

— Тоже верно. Паршивый получился вечер, — тихо-тихо мне в макушку.

— Ну да, этот Новый год точно не войдет в тройку лучших.

— Есть идея, — разворачивает к себе лицом.

— Какая?

Доронин смотрит на часы и, сжав мою ладонь, вытягивает из ресторана к машине.

— Мы куда? — быстро перебираю ногами, не переодев туфли.

— Садись.

Послушно юркаю в машину.

— Саш?

— Ты хотела Новый год вдвоем?

— Хотела, — киваю, наблюдая за происходящим с предвкушением.

Мы очень быстро едем в сторону дома, но останавливаемся, так туда и не попав. Машина тормозит недалеко от центральной площади, которая усыпана людьми. Большая елка мигает разноцветными огнями, а Доронин в сотый раз смотрит на свое запястье и вытягивает шампанское с заднего сиденья.

— Две минуты, — вскользь целуя в губы, — пойдем.

Мы оперативно оказываемся на улице. Вокруг люди, веселье, кто-то уже успел запустить парочку фейерверков. Широко улыбаюсь, зажимаю уши, когда Сашка хлопает бутылкой игристого. Белая пена летит во все стороны, визг смешивается со смехом. Доронин опять смотрит на часы.

— Загадывай желание, уже куранты.

Облизываю губы и шепчу про себя лишь одно — пусть все будет хорошо.

— За нас, — салютует бутылкой и делает глоток, — с Новым годом, родная, — протягивает мне.

Пью газированный напиток, слегка морщась. Кисло-сладкая жидкость обволакивает горло, Сашины губы тут же накрывают мои, и я прижимаюсь к нему еще ближе.

— Люблю, — поцелуй в шершавый подбородок.

— Марин, — вижу, как подергивается его кадык, как играют желваки, а дыхание учащается.

Саша вытягивает руку и разжимает кулак прямо передо мной. Вдыхаю холодный воздух и часто моргаю, смотря на красную бархатную коробочку, лежащую на его ладони.

— Я тебя люблю и хочу, чтобы ты стала моей женой.

Разжимаю губы, а после складываю их тонкой полосочкой. Мои глаза явно вылезают из орбит.

— Да, — медленно киваю.

***

— Бабушка, — пошире открываю дверь, пропуская ее в прихожую.

- Она самая. Высоко забрались.

— Так лифт.

— Не работает ваш лифт.

— Прости, я не знала.

— Ты-то тут при чем?

— Проходи, я там обед приготовила, торт купила.

— Доронин где?

— На работе.

— Это хорошо. Когда свадьба, определились?

— Еще думаем.

Бабушке эта новость совсем не понравилась, да и, честно говоря, никому не понравилась. Даже Людка восприняла наши известия довольно холодно, а после как бы невзначай спросила, не беременна ли я… я не была беременной. В общем, теплого приема мы не получили, разве что Сашкина мама проявила понимание, даже расплакалась, получилось очень мило и душещипательно.

— Ясно все, устроит твой жених застолье… — сказано это было не по-доброму.

— А что плохого? — вешаю ее пальто в шкаф.

— Да ничего, пошли обедать, наготовила же.

Вздыхаю и иду следом, словесно направляя бабулю на кухню. Эта квартира больше Сашиной предыдущей, в самом центре города, мой институт в десяти минутах ходьбы, что не может не радовать.

Достаю из духовки мясо, ставя противень на деревянную подставку. Чувствую себя слегка неуютно, а как еще? Если бабушка всем видом показывает, что не рада моему решению, и кажется, по ее мнению, я полная дура…

— Красивый вид, — говорит, стоя у окна, а после добавляет: — Юру с должности сняли.

Крепче стискиваю нож, и откладываю его в сторону.

— Когда?

— До Нового года еще.

— Почему не сказала?

— Сама только вчера узнала, он же скрывал, дурень.

— Папа в городе?

— Да, ночь как.

— И что теперь делать?

— Сказал, немного поживет у меня, а дальше посмотрим.

— Может, нужна какая-то помощь? — кусаю нижнюю губу, касаясь пальцами щеки.

— С ума не сходи, образуется. Я все спросить хотела, Маринка, ты не беременна, часом?

Слегка округляю глаза, покачивая головой.

— И ты туда же… нет, я не беременна.

— Ну хорошо.

— Бабушка, я понимаю, что тебе все это не нравится, но…

— Я просто за тебя переживаю. Лезешь туда, слушать совсем ничего не хочешь!

— Все будет нормально.

— Я очень на это надеюсь, — вздыхает.

Мы обедаем под тихие разговоры обо всем и ни о чем. Больше не касаемся свадьбы, отцовской работы или каких-то иных щепетильных тем. Мы болтаем, но я чувствую себя одинокой, очень сложно делать что-то, когда со стороны твоих близких вместо поддержки лишь осуждения. Все это наталкивает на мысли: а верно ли я поступаю? Может быть, они правы? Может, мне, действительно, не стоит этого делать?

В прихожей слышится шум, и в тот же момент включается свет, видимо, Саша заехал на обед. Бабушка стремительно бросает взгляд на кухонный проем, где вскоре появляется Доронин.

— Ванда Витольдовна, добрый день, — с улыбкой.

Бабушка грозно кивает.

— Обедать будешь? — подаюсь к Сашке, целуя в щеку.

— Я на пару минут, нужно кое-что забрать.

— Я сейчас, — адресую бабушке и иду за Сашей.

— Нотации читает? — открывает ящик стола.

— Почти, отца работы лишили…

— Плохо, — вытаскивает папку, начиная ее быстро пролистывать.

— Да, бабушка очень переживает.

— Все образуется, — целует меня в лоб и зажимает документы под мышкой.

— Ты сегодня поздно будешь?

— Постараюсь пораньше.

Доронин уходит так же быстро, как и появился, бабушка, к слову, исчезает почти следом.

Сажусь на огромный диван в гостиной и, прижав колени к груди, включаю телевизор, щелкаю по каналам. На дворе весна, воздух переполнен свежестью и радостью, правда, последнюю я ощущаю все реже. За эти месяцы произошло слишком много событий, которые сильно повлияли на нашу жизнь.

Первое из таких — уход в отставку действующего мэра, страшно представить, что будет дальше, потому как по некоторым разговорам из Сашиных диалогов с кем-либо я четко поняла одно — Ломов очень желает заполучить это пустующее кресло. К тому же на фоне происходящего Доронин редко появляется дома. Мне не нравятся эти изменения, нет, они почти не касаются меня напрямую, но их отголоски все же долетают. Доронин часто ведет себя холодно, отстраненно, и это ужасно. Это мучает.

А еще буквально на днях я видела Бориса, он прилетел из Москвы на выходные увидеть мать. Мы мило побеседовали пару минут, а вечером Сашка устроил мне первый серьезный домашний скандал, он настолько давил морально, что, честно, мне стало страшно.

Вытираю слезинку, понимая, что очень сильно ушла в себя и переживания, наверное, в преддверии свадьбы это нормально, я опасаюсь связать судьбу узами брака, а что, если мы в итоге не подойдем друг другу? Что, если…

— Хватит паники! — проговариваю бодро и широко улыбнувшись.

Саша приезжает домой после одиннадцати, уставший, слегка раздраженный и голодный.

— Как прошел день? — ставлю перед ним тарелку, на которой лежит стейк и зеленый горошек.

— Нормально, как твой?

— Рада, что завтра понедельник и не придется сидеть дома, — сажусь напротив.

— Мы куда-нибудь сходим на днях, прости, времени совсем нет сейчас.

— Я понимаю, — улыбаюсь, — в пятницу хочу посмотреть платье.

— Я определился с датой, седьмое июня.

— А со мной ты посоветоваться не хотел?

— Я вот, советуюсь.

— М-м-м, ну да, вижу. Ладно, я, наверное, спать.

Раздражаюсь его вечному «я». Я решил, я сделал, так будет…

— Марин? — перехватывает ладонь, усаживая меня к себе на колено. — Что-то не так?

— Все не так.

— Не понял…

— Мне не нравится, когда ты все решаешь за нас двоих.

— Мы же с тобой говорили про лето, разве нет?

— Да, просто ты сказал: «Я решил», а не: «Как тебе седьмое июня?».

— Как тебе седьмое июня? — скользит по бедру, вызывая мурашки.

— Нормально, — намеренно отворачиваюсь, не давая себя поцеловать.

Доронин фиксирует раскрытую ладонь на моей шее, вынуждая повернуться. Губы касаются виска, щеки, язык нагло погружается в рот, а пальцы давят на затылок. Упираюсь руками в его плечи, но он лишь сильнее притягивает меня к себе, выбивая из легких остатки воздуха.

— Не злись, — шепотом, — Марин…

Сдаюсь под его напором. Я тоже соскучилась. В последнее время мне его постоянно мало, очень и очень мало. Пальцы проворно расстегивают пуговицы черной рубашки, в которую облачены его плечи, ногти впиваются в кожу, а поцелуй становится глубже, проникновенней.

Мое платье стремительно летит на пол, кроткий вздох от прикосновений языка к груди. Дразнящие движения, вызывающие вулкан эмоций и ощущений. Совсем недолгая прелюдия, развожу ноги шире, до невозможности медленно опускаясь на возбужденный член, крепко упираясь ладонями в Сашины плечи. Несколько грубых толчков, вследствие которых ситуация моментально переходит в его руки.

Мы целуемся нестерпимо долго, горячо, в такт поступательным движениям. Низ живота сводит в адском предвкушении, и я хаотично глажу его волосы, впиваясь ногтями в виски. Прижимаюсь грудью, лишаясь разума от коротких поцелуев в шею. Ресницы подрагивают, становится горячо, настолько, что я перестаю контролировать все происходящее, вздрагиваю, слыша выбившийся из легких крик, кусаю губы, а по телу разливается нега. Закрываю глаза, остро ощущая теплую струящуюся внутри меня жидкость.

Доронин.

Переворачиваюсь на спину, открывая глаза. Шесть утра. Маринка сопит рядом, с головой укутавшись одеялом. Принимаю душ, завариваю кофе, выхожу на балкон покурить, ищу запонки, оставив чашку на кофейном столике в гостиной, после возвращаюсь и кидаю ее в раковину. Завязываю галстук, но, передумав, снимаю и бросаю обратно в шкаф. Зажигаю свет в прихожей, а Марина, завернувшись в халат, выскальзывает из комнаты.

— Доброе утро, — обнимает, — уже убегаешь?

— Уже, — целую в губы, сжимая упругую грудь под тонкой шелковой тканью халата.

— Я буду скучать.

— Ты во сколько заканчиваешь сегодня?

— Около шести, нужно на кафедре задержаться.

— Тебя забрать?

— Да, было бы хорошо, — зевает.

— Тогда до вечера.

— До вечера.

Спустившись во двор, завожу машину и еду в ресторан. Слегка посидев над кучей бумаг, выпиваю еще один кофе и стремительно еду в «Глобус», где должен ошиваться Лукьян. Он в последнее время оставляет желать лучшего: запои, толпа левых баб, чем дальше, тем ниже он скатывается.

Миную первый этаж и спускаюсь в кабинет управляющего казино. Маратик как раз там. Открываю дверь, и он сразу же разворачивает кресло, оказываясь ко мне лицом.

— Хреново выглядишь.

— Стараюсь.

Взгляд как в тумане и полная потеря ориентации. Красные белки, дерганые движения. Скидываю его ноги со стола.

— Ты сделал то, о чем я просил?

— Да, ребята уже поехали. Не дрейфь, — вытаскивает из кармана пулю, высыпая ее содержимое на лежащий перед глазами лист.

— Это что? — смотрю на белый порошок.

— Дорожку? — с ухмылкой.

— Не заиграйся.

Обогнув стол, убираю руки в карманы брюк, наблюдая за тем, как он быстро втягивает в себя это дерьмо.

— Хо-ро-шо, — морщит нос, потирая десну, — компанию составишь?

— Обойдешься. Когда все сделаете, отчитайся.

— Какие мы важные…

Игнорирую и выхожу в зал, нос к носу сталкиваясь с сестрой.

— Ты что здесь делаешь?

Люда бегает взглядом по моему лицу, пребывая в легкой растерянности, видимо, я для нее тоже неожиданность. Скорее всего, неприятной.

— Я… — потирает ремешок сумки, — меня Петр попросил забрать документы.

— Какие? — отвожу ее в сторону от лишних глаз и камер.

— Ну там…

— Не ври мне, — сквозь зубы.

— С чего мне тебе врать? — вскидывает бровь.

— Например, с того, что ты к Маратику.

Сестра меняется, напыщенность и пофигизм вмиг слетают с лица. Губы, до этого пестрящие алой улыбкой, блекнут, медленно меняя выражение на более трагическое.

— Ты с ним спишь? — сжимаю ее локоть.

— Что ты несешь?

— Правду говори, быстро, говори мне правду!

Сестра отводит взгляд, и все мгновенно становится на свои места. Она продолжает переминаться с ноги на ногу, но мне уже не нужны никакие ответы. Все и так как на ладони.

— Ты совсем дура? — подтягиваю ближе к себе. — Он вас закопает, и меня заодно, — всплеск руками, которые очень хотят ее придушить. — Вытерла слезы и пошла за мной. Сейчас!

— Я так больше не могу, — сглатывает, а глаза покрываются влажной пленкой, — мне плохо. Я не могу так больше жить. Не могу, — отчаянно.

— Раньше надо было думать, — сильнее сдавливаю тонкое запястье, — ты сама во все это влезла.

— Я просто выйду из игры. Уйду.

— К Марату? — усмешка. — Как скоро мне купить тебе место на кладбище?

— Я его люблю. Ты любишь Маринку, а я…

— Не смей ее сюда приплетать и давить мне на жалость. Если ты не закончишь свое бл*дство, я сам тебя придушу, поняла? На кону сейчас что-то большее, чем выдуманная тобой любовь. Подумай о матери и отце, которого уже нет, прежде чем что-то решать.

Поворачиваюсь к ней спиной, собираясь уйти.

— В кого ты превратился?

— Я все сказал, — говорю не обернувшись.

Я понимаю сестру, даже где-то в глубине души оправдываю ее действия, но совершать глупые и явно провальные поступки — сейчас верх эгоизма. Еще не время принимать те решения, которые нам действительно хочется. Но все меняется стремительно, Аккорд сдвигает систему полюсов, днем и ночью видя себя в мэрском кресле, многие вещи он просто не замечает и становится уязвимым. Это не повод что-то предпринимать, но знак хороший.

***

Знойный день. Жарко, но, несмотря на это, внутри меня холодит от одолевающих эмоций. Как оказалось, подготовиться к этому событию было гораздо легче, чем пережить. Марина стоит напротив, на ней шикарное белое платье, лицо спрятано под белой вуалью фаты, губы растянуты в улыбке. Сжимаю ее ладонь в своей, чувствуя, как хватко ее пальчики касаются моей кожи. Регистратор задает привычные вопросы и толкает такие же знакомые для всех речи.

Волнение зашкаливает, надеваю на ее палец кольцо, наблюдая, как она проделывает то же самое с моим, немного высунув кончик языка. Странные ощущения, вроде ничего необычного, но очень цепляет, выбивает из привычной колеи, меняет полярности. Зал окутывает вальс Мендельсона, пробегаю ладонями по ее спине, целуя в пухлые, сочные губы. Такое чувство, словно делаю это в первый раз.

Позади шум в виде разговоров и поздравлений, но я сконцентрирован лишь на ее голубых глазах. Марина моргает, растягивая губы в улыбке, пытаясь скрыть выступившие слезы.

— Не плачь, — прохожусь согнутыми костяшками по ее подбородку поглаживающими движениями.

— Я не плачу, — кусая губы и шмыгая носом.

— Я вижу.

— А ты боялась, — шепотом, склонившись к ее лицу.

— Я и сейчас боюсь, — привстав на цыпочки, — очень, — стискивает мою руку.

Гости выливаются из загса на улицу, кортеж машин стоит у самых дверей, на ступеньках творится что-то ненормальное. Хлопает шампанское, в нас летит рис, лепестки роз, в общем, все то, что я очень просил не делать. Марина прикрывает лицо ладонью, смеется, с энтузиазмом посматривая в мою сторону, в отличие от меня, ее это забавляет.

Множество общих фото, мамины рыдания на моем плече, суровый взгляд Маринкиного отца, ничего нового, будто по старой отработанной схеме.

В лимузине мы только вдвоем, стягиваю галстук, бросая его на сиденье, и машина трогается с места.

— Устала?

Мариша снимает туфли, отрицательно качая головой. Усаживаю ее к себе на колени, сталкиваясь с легким сопротивлением.

— Помнется.

Мне плевать на это платье, потому что я хочу ее поцеловать, дотронуться, настолько, что сводит пальцы. Касаюсь ее матовой кожи, спуская лямку платья с плеча.

— Потом, — Марина отстраняется, — я так переживаю.

— Почему? — слегка откидываюсь на сиденье.

— Не знаю, просто волнуюсь, смотри, — вытягивает руку, пальцы которой подрагивают. — Ужас, правда? Дрожат…

— Не переживай, — поцелуй в тыльную сторону ладони, — я же рядом, — сжимаю ее пальчики.

— Я знаю. Просто не верю, — смотрит на кольцо, — мы теперь муж и жена, представляешь? — лицо озаряет улыбка.

Киваю, а Мариша, поерзав, расправляет подол.

— А помнишь, как я увязалась за вами на рыбалку и упала в пруд?

— Такое забудешь.

— Ты мне тогда почти все свои вещи отдал, пока мои сушились на костре, чтобы бабушка не наказала… а был конец сентября, — говорит тише.

— Сейчас я бы за шкирку оттащил тебя домой.

— Сейчас — да, — смешок, — мой грозный медвежонок.

— Кто?

— Очень сильно тебя люблю, говорю, — прижимается плотнее, и наши щеки соприкасаются.

Весь остаток дня ловлю себя на мыслях, что не могу отвести от нее взгляд. Смотрю, что-то подмечаю, до сих пор не до конца осознавая, что теперь она целиком и полностью моя.