Глава 3

Марина

Танец с отцом, наверное, это стало самым сложным. Я так держалась, чтобы не заплакать, а по итогу вылила литра три слез. Мы давно с ним не разговаривали как отец и дочь, скорее, уже давно стали просто знакомыми, но, когда любимый тобой человек искренне желает тебе счастья, это стоит очень и очень дорого.

— Ну что ты, доченька? — гладит по голове.

— Я сегодня всем целый день говорю: все хорошо, — сквозь смех и слезы, — я так рада, что ты пришел, для меня это было так важно.

— Как я мог не прийти, Марин? Жаль, что мама не видит, — глаза увлажнились, и папа резко отвернулся, — ты такая красивая. Я так рад, что ты счастливая. Держитесь друг за друга, и все будет хорошо.

Я быстро закивала, прижимаясь к отцу. Его ладонь прошлась по моим плечам, легонько похлопав по спине, музыка угасла, но ноги не шли. Наступило какое-то опустошение. Саша оперативно появился позади, обнимая и успокаивая. Наверное, этот день стал самым эмоциональным в моей жизни. Я так злилась на бабушку, папу, когда мы все это подготавливали, обижалась за то, что они не хотят принимать ни в чем участия, а теперь рыдаю от их речей и пожеланий, искренних, добрых.

Сашка уходит покурить, а я в очередной раз осматриваю огромный украшенный зал ресторана, вышколенных официантов, довольных гостей, хоть и не все из них мне по душе. Смотрю на кучу цветов и всяческих подарков. Наверное, я могу сказать твердо, все вышло так, как я и хотела. Платье, кукла на капоте, любимые люди…

— Ну что, невеста, пошли, похищение у тебя по плану, — Маратик появляется, как черт из табакерки, — пошли, пока муж не вернулся.

— Ну пошли.

Как дети, честное слово. Мы выходим из зала, и Лукьянов не забывает прихватить с собой бутылку.

— Куда идем?

— На мансарду, — открывает широкую стеклянную дверь. — Выпьем?

— Давай, — киваю, и Марат протягивает мне белое вино.

Сделав глоток, возвращаю напиток хозяину, и тот, отсалютовав, прикладывает горлышко к губам.

— Ну, за долгую и счастливую жизнь. Ты там давай, в ежовых рукавицах его …

Дверь с шумом открывается, и Доронин переступает порог, держа телефон у уха.

— Завтра решим… — прищуривается, — потом перезвоню, — подходит ближе, — не понял…

— Меня украли, — пожимаю плечами.

— Марат, смотрю, у нас идейный.

— А то. Выпьешь?

Саша отрицательно качает головой, останавливаясь за моей спиной.

— Не замерзла? — снимает пиджак, накидывая мне на плечи, слегка те сжимая.

Касаюсь его пальцев, немного задирая голову.

— Хреновый из тебя вор, конечно.

— Ну, так я не на то учился, — звучит с явным подтекстом.

— Возвращай мою жену, — подает мне руку, чтоб я встала, — и много не бухай, завтра работы валом.

Марат кивает и, ухмыльнувшись, делает еще один глоток вина. Мы же возвращаемся в зал.

— Поехали домой, — шепотом, притягивая меня к себе вплотную, — Мари-и-ин.

— Потерпи немного, — целую его в губы, — я еще даже букетик не кидала.

— На хрен этот букет, — руки скользят по моей талии, поднимаясь выше, ладонь обхватывает полушарие груди, собственнически его сжимая.

— Саша! — получается вовсе не грозно.

Пытаюсь вывернуться, но он проворно и очень крепко стискивает меня в объятиях, утягивая в кабинет.

— Доронин, — на выдохе, млея от поцелуев в шею.

Слышу щелчок замка и тихий рык. Сашка перемещает нас в сторону дивана, настырно стягивая лямки платья.

— Долбаный корсет, — сквозь зубы.

Затянутые ленты не позволяют подобраться к груди, которую он мнет через белую ткань.

— Саш, давай дома, — все еще пытаюсь сопротивляться, — гости ждут.

— Подождут, иди сюда, — прижимает меня спиной к своей груди, а после резко толкает на диван, нависая сверху.

Его ладони проворно подбираются к моим ногам, скользя по краю кружевных чулков пальцами.

— Ты очень красивая. Хочу тебя. В этом платье. Сейчас, — через сбившееся дыхание.

Упираюсь ладонями в спинку дивана, чувствуя нежные прикосновения по внутренней стороне бедра и выше.

— Если ты испачкаешь мое платье, — с возмущением и тихим всхлипом, когда его губы обхватывают мочку уха.

— Я подготовился, — чувствую его усмешку, а перед глазами мелькает квадратик из фольги.

Хочу повернуться, чтобы изменить положение, сесть ему на колени, но он не позволяет. Толкает меня вперед, вынуждая впечататься грудью в спинку дивана. Ладонь ложится под живот, а я кусаю губы, чувствуя первый глубокий толчок. Мир сужается до габаритов этой комнаты. Закрываю глаза, теряясь в довольно грубых, но ошеломительных ощущениях.

***

После свадьбы ничего не меняется, наши отношения становятся, наверное, только лучше. Честнее. Я привыкаю к статусу — жена, готовлю ужины, частенько навещаю бабулю и выбираюсь на прогулки с Любой. Правда, последние, к сожалению, оказываются не настолько часто, как хотелось бы.

Так пролетает лето, осень, и земля вновь покрывается слоем пушистого снега, температура опускается ниже нуля, а морозный свежий воздух окутывает легкие.

— Марина, куда вам елку ставить?

Гена разувается и только потом затаскивает с площадки почти двухметровую ель, запах которой мгновенно распространяется по квартире.

— В гостиную, — делаю шаг назад, прижимая руки к груди.

— Александр Николаевич сказал поставить, закрепить и помочь нарядить.

— Спасибо, только закрепите, больше ничего не нужно, — улыбаюсь, закрывая входную дверь.

Этот Александр Николаевич хочет отвертеться от моей идеи о совместном украшении елочки, к сожалению, у него это не получится. Поблагодарив Гену за работу, предлагаю ему чай, от которого он отказывается и почти сразу исчезает.

Потрогав иголочки зеленой красавицы, набираю Люду, зазывая встретиться в городе и поболтать, на что она охотно соглашается. К тому же не так давно я сглупила и решила ей помочь. Соврала Саше, прикрыла ее шашни с Лукьяновым, а позже поняла, что это был первый и единственный раз. Больше такой оплошности я просто не могу себе позволить. Этими действиями я подставляю мою семью, и Сашку в первую очередь.

Накинув пиджак поверх платья с высоким горлом и без рукавов, застегиваю сапоги и, надев шубу, выхожу к лифтам. С Людой мы встречаемся в недавно открывшемся ресторанчике, в паре остановок от нашего дома. Почти нейтральная территория. Сдав одежду в гардероб, миную зал, усаживаясь за столик, закидывая ногу на ногу и перелистывая меню.

— Марина, здравствуйте! — Рита, девушка-официантка, уже стоит рядом, сжимая в руках блокнот. — Выбрали что-нибудь?

Меня здесь знают, с момента открытия я часто забегаю сюда обедать с учебы.

— Да, но закажу чуть позже, я жду подругу.

Рита кивает и испаряется, почти сталкиваясь в проходе со спешащей Людкой.

— Привет, — поцелуй в щеку, и Сашина сестра усаживается напротив.

— Привет.

— Блин, целый день бегаю по магазинам. Не хочешь, кстати, составить компанию?

— Можно. Что за повод?

— Новый год, мать.

— Рано ты, я думала числа двадцать восьмого все купить.

— Зато елку уже поставила.

— Ты откуда… у Сашки была?

— Ага, братец там в трауре.

— Да боже, мы вчера так поцапались из-за этой елки, — прикладываю ладонь ко лбу, — сначала из-за того, ставим или нет, потом из-за игрушек и того, кто будет наряжать. Он обозвал меня девочкой-пятилеткой, — закатываю глаза.

— Саня, че тут скажешь, — Люда пожимает плечами.

Улыбаюсь, собирая волосы в низкий хвост.

— Ты подкрасилась, что ли?

— Освежилась, я думала, Галя тебе уже все в деталях рассказала.

— А я ее еще не видела, послезавтра поеду. Косточки тебе все перемоем.

— Смотрите не подавитесь.

Люда прыскает от смеха, помешивая кофе, которое нам принесли.

— Слушай, я попросить хотела, можешь прикрыть меня завтра, если что…

— Опять?

— Марин, пожалуйста, просто скажи, что мы с тобой целый день шатались по магазинам. Все.

— Снова с Лукьяновым встречаетесь.

— Марин, — опускает взгляд, — помоги. Я тебя прошу, ты должна меня понять. Я не могу жить так, как живу.

— В трехэтажном кирпичном замке? — моя бровь ползет вверх.

— Без любви, с мужиком, который годится мне в отцы, из-за которого я боюсь сделать лишний шаг. Я боюсь его, я ненавижу его, я…

Тру лицо, тяжело вздыхая.

— Я не хочу врать Саше, — перебиваю ее пламенную речь, — и вообще, вся эта история очень и очень мне не нравится. Ломов вас живыми в бетон закатает.

— Откуда эти страсти? — усмешка.

— Ты серьезно? Я с Дорониным почти год живу, и если он думает, что я ничего не понимаю и не знаю, то это не есть так. Я все вижу и слышу, иногда то, что мне знать совсем не обязательно, но, к сожалению, это происходит само собой. И я не хочу, чтобы из-за тебя мне, Саше или моим родным грозила хоть какая-то опасность.

— Муж и жена одна сатана, да?

— Просто вы все изначально записали меня в милую и ранимую девочку, для которой самая большая проблема в жизни — это плохая оценка за экзамен или сломанный ноготь.

Люда молча осматривает мое лицо и делает глоток уже остывшего кофе.

— То есть не поможешь?

— Нет.

— А ты изменилась, Марин…

— Тебе кажется. И если ты любишь, то должна меня понять, я тоже люблю своего мужа и не хочу, чтобы из-за тебя у него были проблемы.

— Ну да, слушай, я совсем забыла, мне еще нужно успеть в ателье, отдавала юбку, длина не моя.

— Конечно.

Мы наигранно вежливо прощаемся и расходимся по разные стороны. Люда уходит, а я остаюсь в ресторане, вновь открывая меню. Хоть поем тогда нормально, что ли. В последнее время меня просто терроризирует чувство голода, если так пойдет, то новогоднее платье придется покупать на размер больше.

— Баженова, — писклявый голосок, — приветик.

Поднимаю глаза, проходясь по Анфиске взглядом. На ней кожаная мини-юбка, белый свитер, ботфорты на высокой шпильке и короткая шубка. Волосы распущены и завиты, губы, как и всегда, горят красным кислотным пламенем.

— Привет.

День сегодня богат на «приятные» беседы. Мартынова нагло усаживается за мой стол, раскрывая меню.

— Девушка, принесите нам коньячка, сто лет с подружкой не виделись.

— У меня нет желания распивать с тобой коньяк.

— Да ладно тебе, я же от чистого сердца хочу поздравить тебя с новым статусом, ты же у нас теперь жена. Я, честно говоря, думала, что по залету, — цепко касается взглядом моего живота.

— А ты умеешь думать?

— Смешно, Марин.

Официантка ставит на стол два коньячных бокала, разливая в них жидкость. Смотрю, как стекло становится янтарного цвета, и поднимаюсь на ноги.

— Мне пора, — не дождавшись ответной реакции, шагаю в гардероб.

Дома чувствую себя вымотанной, но счастливой. Саша приезжает почти сразу, как я заваливаюсь на диван в гостиной. Слышу шум в прихожей и останавливаюсь рядом с мягким кожаным пуфом.

— Как провела день? — мимолетный поцелуй.

— Нормально, прогулялась. Как твой?

— Вполне. Елку привезли?

— Ага, нарядить нужно.

— В смысле?

— Ну я же тебе говорила, что мы будем делать это вместе.

Доронин ухмыляется и снимает с запястья часы, закатывая рукава рубашки, которая немного расстегнута.

— Ты голодный?

— Не очень. Кофе бы попил.

— Хорошо. Сейчас сделаю, мой руки.

Пока Доронин отправляется в ванную, я варю кофе, режу рыбный пирог, который привезла бабушка, и расставляю все это красивенько на стол. Сашка садится на стул, кидая в чашку пару кусочков сахара, пока я достаю молоко из холодильника.

— Марин, — помешивая сахар.

— Что?

— Ты, случайно, не беременна?

— Нет, — хмурю лоб, — с чего ты взял?

— Только не обижайся, ты поправилась слегка…

— Ну да, я поправилась. Нужно худеть.

— Значит, не беременна?

— Нет.

Отворачиваюсь, сжимая коробку в руках. Честно сказать, меня это беспокоит, мы давно не предохраняемся… я поправилась, сто раз делала тесты, хотя смысл? Задержек у меня не было, все сугубо по графику — день в день. Да и поправилась я, скорее, из-за переживаний по этому поводу, которые заедаю.

— Все нормально? — уточняет вкрадчиво.

Выдыхаю и поворачиваюсь к нему лицом.

— Да, все хорошо.

— Ладно, скажешь, когда захочешь.

С этими словами он спокойно откусывает пирог, запивая кофе, а мои нервы трещат по швам. Я на грани какого-то невообразимого срыва, где меня трясет от его безразличия.

— Истерика?

Доронин смотрит на разбитую чашку, которую я только что вытащила из шкафа и уронила на гладкий темный кафель.

— Нет, — присаживаюсь на корточки, собирая осколки, они режут пальцы, и я вижу выступающие капельки крови.

— Марина, — Саша сразу оказывается рядом, его ладони обхватывают запястья, вынуждая подняться, — что происходит?

— Все нормально, — отворачиваюсь.

— Ма-ри-на.

— Ты хочешь ребенка?

— Что?

— Это же ненормально, почти полгода, а я все еще не могу забеременеть.

— Ты из-за этого, что ли? Нормально все будет, не сейчас, так потом.

— Тебе легко говорить, тебе же без разницы.

— Прекрати нести чушь.

— А разве нет? Тебе побоку, признай уже.

Саша смеряет меня взглядом, разжимает захват и, ничего не ответив, уходит в другую комнату, я же остаюсь стоять одна, посреди кухни у горки разбитого фарфора.

Доронин.

Кручу сигарету в руках смотря на Маринкину фотку в рамке, стоящую на моем столе. В последнее время между нами разрастается какая-то бездонная пропасть. Полтора года нервов и слез. Куча врачей, и бешеная одержимость ребёнком, все мои слова о том, что нужно просто время, воспринимаются в штыки. Что за каша у неё в голове понять трудно, и кажется уже невозможно. Она видит во мне врага, не желая ничего слушать. Да, я не скажу, что горю желанием завести ребёнка, слово то какое, будто собаку…да, у меня множество других дел, о которых я думаю чаще и пекусь гораздо больше. Но если Марине это нужно, если для неё это важно, то я конечно же не против и готов терпеть ее неминуемые заскоки, правда теперь, эта цель превращается для неё в манию.

Сжимаю переносицу, прикуривая сигарету. Маринка и ее истерики не единственная проблема….

Оборачиваюсь к Марату, он сидит в моем кресле широко раскинув ноги. Настроен враждебно и тему разговора давно понял. Сучонок.

— Вы по жизни идиоты? Или это приобретенное?

— Дар, не перегибай.

— Если у этой дуры нет мозгов, то ты включи свои.

— Давай без оскорблений, все будет тихо.

Убираю руку в карман, отворачиваясь к окну. Я бы мог сейчас выбить из Маратика дурь, но вряд ли это поможет. Делаю глубокую затяжку.

— Как Маринка?

— Не твое дело. Что с ментами?

— Прокормили местных.

— Хорошо, тебя вызывали на допрос?

— Еще вчера.

— А меня сегодня.

— Поедешь?

— Конечно. Хочу увидеть старого друга. Боренька в городе.

— В городе, — Лукьянов ухмыляется, сжимая в кулак шариковую ручку.

— Нужно побыстрее свернуть его деятельность.

— Мы над этим работаем.

— Без меня ничего не предпринимать.

— Да легко. Я погнал.

Марат поднимается с кресла и скрывается из моего поля зрения.

Чувствую прилив нарастающей злости. Пора выводить Яковлева из игры, он вернулся в город месяц назад, и его уже стало слишком много, московская закалка не прошла даром. Пора играть по-крупному, иначе он в два счета обеспечит всем нам панихиду.

— Андрей, — повысив голос.

— Да, Александр Николаевич?

— Пожрать сообразите что-нибудь.

— Будет сделано.

— Накрой в зале.

Побарабанив пальцами по столу, забираю сотовый и выхожу из кабинета, по пути нарываясь на Мартынову.

— Привет.

— Тебе того же. Чего приперлась?

— Посидеть в хорошем месте.

— Устроилась на нормальную работу? Или все по-старому, гребешь бабло все тем же местом?

— Грубо, — морщит нос.

— Свали, — отодвигаю ее в сторону, широким шагом направляясь в конец зала.

Домой приезжаю за полночь. Вешаю пальто в шкаф, чувствуя что-то неладное. Ноги сами устремляются в спальню. Включаю свет, видя открытые шкафы, разбросанные вещи…

Маринки дома нет, на столе чашка недопитого чая, какие-то разорванные бумаги, пачка длинных сигарет, из которой вытащили только две. Совсем там башкой стукнулась? На балконе пепельница и пара окурков, перепачканных помадой, рядом рюмка, пахнущая коньяком.

Беру сотовый, набирая Ванду Витольдовну, и, на удивление, она отвечает очень оперативно:

— Саша, приезжай скорее, я уже не знаю, что делать…

Слова повисают в воздухе, не нуждаясь в ответе. Выжимаю из тачки максимум и через пятнадцать минут взбегаю по лестнице, занося руку над дверным звонком. В башке уродливые, обгладывающие кости мысли.

Не успеваю нажать, бабушка оказывается быстрее, пропуская в квартиру.

Внутри тихо, но это лишь на первый взгляд. Если прислушаться, то по спине начинают ползти колкие мурашки. Тихие завывания вперемешку со скулежом. Звук идет из Маринкиной комнаты.

— Что происходит?

Баб Ванда протягивает мне листочки с такой же печатью, как на тех, что были разорваны в нашем доме.

— Что это? — пробегаю глазами, но не могу вникнуть, ни черта не соображаю. Текст не собирается воедино, только мутнеющие буквы.

— Медицинское заключение.

— И?

В ответ тишина.

— Что это значит?

— Бесплодие.

— Чего?

— Она…

Баб Ванда упирается ладонью в стену, с шумом втягивая воздух. Если и она сейчас сляжет, я точно свихнусь.

— Она в Москву сегодня летала, к новому врачу, а после обеда приехала с чемоданом, кинулась в меня этими листами, — вздох, — и закрылась. Не могу больше слушать, Саш, сил нет, она целый день рыдает, не открывает. Я и стучала, и говорила с ней, не знаю, что делать, — вытирает слезы, — это какой-то ужас.

— Я понял, — кладу бумажки на тумбочку в прихожей и, не разуваясь, прохожу вглубь коридора, останавливаясь у двери, из-за которой доносятся всхлипы.

— Марина, открой мне дверь! — говорю громко.

Звуки по ту сторону резко прекращаются, единственное, что я улавливаю, это скрип кровати, он тихий и быстро рассеивается в воздухе.

— Открой дверь, или я ее вышибу. Ты знаешь, я это сделаю.

Она молчит, но через какое-то время щелкает шпингалетом. Толкаю дверь и захожу в комнату.

Вокруг валяющиеся вещи, разбитая ваза, порезанное платье, туфли. Прохожусь пятерней по затылку и интенсивно растираю лицо ладонями. Все кажется каким-то сном. Внутренностями чувствую ее боль и, словно наяву, вижу, как она все здесь крушила.

Разворачиваюсь, а Маринка уже забилась в угол кровати, обняв себя руками и уткнувшись лбом в колени.

Присаживаюсь рядом, распахивая полы пальто.

— Ты всех напугала. Поехали домой, слышишь?

Она смотря на меня красными заплаканными глазами. На лице немой ужас, губы дрожат, а щеки испачканы тушью. Всхлипнув, вытирает влагу рукавом свитера, смотря сквозь меня. Вроде я и ловлю ее взгляд, а вроде мне это только кажется.

— Зачем ты приехал? — настолько тихо, что я не сразу разбираю слова. — Все кончено, я подаю на развод.

— Чего?

Это первое, что приходит на ум, потому как я офигеваю от происходящего. Ее заявление пробивает на какой-то депрессивный смех. Уголки губ ползут вверх, закрываю глаза на доли секунды и, выдохнув, вновь смотрю на нее.

— Зачем? — говорю тихо, сохраняя визуальный контакт.

— Ты видел бумаги?

— Видел, но при чем здесь развод?

— Доронин, ты нормальный? — рот искривляется. — Это сейчас не проблема, а потом тебе будет нужна нормальная семья и нормальная женщина. Ты сам меня бросишь, поэтому я хочу сделать это первой.

Она говорит что-то еще, захлебывается слезами, но я не слышу. В какой-то момент ладонь тянется к ее лицу, накрывая рот, который несет полнейшую чушь. Ее слова злят, гнев зашкаливает, разливаясь по телу горячей магмой. Маринка вздрагивает от моего жеста, а зрачки расширяются.

— Что ты несешь?

Меня колотит, а ее заплаканный вид сдерживает бурю негативных, способных на разрушение всего живого эмоций.

— Саш, ты должен понять, это…

— Прекрати, — резким движением подтягиваю ее на себя, — замолчи.

— Не надо, не трогай, — ладони упираются в мою грудь.

Но все сопротивление — пыль, грань уже пройдена, усаживаю ее к себе на колени.

— Хватит, — повышаю голос, фиксируя затылок ладонью, — прекрати. Мне нужна ты, со всем остальным, мы как-нибудь разберёмся. Это не приговор! Успокойся.

Чувствую ее дрожь и слышу тихое поскуливание.

— Марина, — целуя заплаканное лицо, — Мариночка, я тебя люблю, слышишь, — вытирая слезы, — я тебя очень сильно люблю. Не смей меня бросать, — вдыхаю аромат ее кожи, — ты мне нужна. Всегда, что бы ни произошло, понимаешь? Мы со всем справимся, абсолютно со всем. Посмотри на меня, — крепче сжимаю ее запястья, — посмотри!

Она бросает затравленный взгляд, а пальцы робко касаются моей груди, а глаза вновь наполняются слезливым блеском. Она кусает губы, всхлипывает, прижимаясь ближе, крепче.

— Все будет хорошо. Родная, мы найдем лучшего врача, сделаем все возможное, слышишь? Не плачь, я же рядом. Я всегда буду рядом.