Глава 20

Марк

Поляк: «Жесть. И чего думаешь теперь делать?»

Массирую пальцами переносицу, прижимаясь затылком к подголовнику сиденья. Под монотонный стук дождя по крыше авто я пытаюсь собраться, но быстро понимаю, что это гиблая затея. Я в полном раздрае, поэтому пишу в сообщении Дэну правду:

«Понятия не имею. Полчаса торчу в тачке у ворот больницы».

Поляк: «Предложи аборт и не парься. А надо было всего лишь натянуть на себя презерватив».

От ответа Поляка мои желваки под скрип зубов устраивают танец. А пальцами я остервенело долблю по буквам. Во мне закипает злость. Хочется пробить ей экран. Учить он меня ещё будет.

«Херасе ты умный! Да, мы не предохранялись. И мне с ней было так по кайфу, что забил я на тупые резинки. Голову потерял. Думал, что успел вытащить. Обломался, прикинь?»

Поляк отвечает лаконично, но ёмко, приправляя сообщение смайлом поднятого среднего пальца: «Истеричка».

– Да иди ты в пень, – фыркаю телефону и швыряю его на пассажирское сиденье.

Слова Насти выбили из колеи. Последние несколько часов меня мысленно швыряет от берега под названием «да ну, что за бред?» к берегу «жёстко влип». И я ещё не знаю, куда нужно пришвартоваться. Пока что тяну время у входа в один из корпусов городской больницы. А идти туда настолько страшно, что сижу в машине ещё минут двадцать. Маюсь по полной программе: тычусь лбом в руль, ёрзаю по сиденью и даю себе идиотские установки по типу «как только закончится дождь, я выйду».

Но, как назло, барабанящие капли лишь набирают обороты. Поэтому просто в одно решающее мгновение хватаю телефон, купленные таблетки и, накинув на голову капюшон толстовки, наконец выскакиваю из машины. Первое отделение гинекологи я нахожу на третьем этаже корпуса. Меня встречает длинный светлый коридор, полностью завешанный яркими плакатами о радужной доле материнства и жутких опасностях ИППП*. Ну и как же без огромного транспаранта с рекламой презервативов. И меня передёргивает от такой дебильной иронии.

– Молодой человек, вы куда намылились? – Как из-под земли передо мной всплывает тучная дамочка в белом халате и чуть не придавливает меня к стене, преграждая собой путь.

– А Соболевская здесь лежит? – игнорируя враждебный настрой врача, или кто она там, всматриваюсь в пустой коридор за её спиной.

– Время посещений уже закончилось.

Без лишних вопросов лезу в задний карман джинсов и достаю фиолетово-синюю купюру – сдачу, оставшуюся после покупки лекарств. И она опускается прямо в широкий карман белого халата.

– Мне очень надо, понимаете? – в упор смотрю на медработника перед собой.

И она понимает. Потому что уже через пару секунд распахивает дверь ближайшей к нам палаты и прямо-таки рявкает туда:

– Соболевская, к тебе пришли!

Я нервно сглатываю и использую все оставшиеся секунды до нашей с ней встречи, чтобы хоть немного собрать пляшущие мысли в кучу. Но всё окончательно летит черт знает куда, когда в дверном проёме палаты появляется она.

Хрупкая, в несуразно растянутых футболке и штанах, рыжая копна заплетена в небрежную косу на одно плечо, и с серо-зелёным цветом лица, украшенным тёмными пятнами веснушек. И, мягко говоря, сейчас Лика вообще непохожа на ту солнечную девочку, что окликнула меня тогда у входа в университет.

– Марк? Ты что здесь делаешь? – испуганно шепчет она, смотря на меня огромными голубыми глазищами.

А её худые руки тут же тянутся к животу, прикрывая его. И я теряюсь уже окончательно… Мне не по себе до мурашек по спине.

– Пришёл. Поговорить, – выдавливаю из себя максимально бесполезный ответ.

– О, кажется, наш блудный папка явился – не запылился, – ехидно хмыкает та самая женщина в белом халате, всё ещё стоящая рядом с нами.

И первой из ступора выходит именно Лика.

– Не ваше дело, – неожиданно грубо цедит она, а растерянность в её глазах меняется на целый океан льда. – Громов, если ты хочешь поговорить, то у тебя есть пять минут.

Соболевская указывает подбородком на дверь за мной, и я послушно выскальзываю из отделения на лестничный пролёт.

– Как ты узнал, что я здесь? – скрестив руки на груди, она сразу переходит в наступление, когда мы на расстоянии друг от друга размещаемся у окна.

Лика не смотрит на меня. Её взгляд устремлен куда-то прямо перед собой. Да я и сам не пялюсь на Соболевскую.

– Настя сказала, – опираюсь пятой точкой на край подоконника и отвожу глаза на бледно-розовую штукатурку стены.

– Зашибись, подруга, – тихо шипит рыжая.

– А ты собиралась скрывать это и дальше?

– А тебя это как-то вообще волнует?

– Ну… – вздыхаю, пытаясь подобрать слова, хотя в голове просто идеальная пустота. Забылся к чертям весь алфавит. – Да…

Видимо, ответ выходит чересчур неуверенным, потому что слышу лишь демонстративный смешок Лики. И мы молчим, продолжая подпирать подоконник. Минута. Две. И я чувствую, как между нами сплетается напряжение, делая воздух тяжёлым и вязким. Я не знаю, что сказать Лике. Понимаю, что надо поговорить. Боковым зрением вижу, как она сжимает себя руками, уставившись в одну точку. Рядом со мной стоит не милая рыжая девочка, которая заставила меня когда-то в один момент сбросить с себя все предосторожности, а бледная гранитная скала.

– Как ты себя чувствуешь? – я всё-таки поворачиваюсь к ней.

– Отлично, – безэмоционально отрезает она.

– А срок какой?

– Почти десять недель.

Извилины в моей голове начинают неприятно напрягаться.

– Но… мы ведь не… – рассеянно бормочу я.

– Акушерский срок считается от последних месячных. Если ты сейчас пытаешься найти какие-то несостыковки, – ядовито обрывает меня Лика.

– Ясно, – тяну я.

Хотя ни чего не ясно. Даже от оглашения срока беременности ко мне не приходит озарение, что я должен сейчас говорить и делать. И всё же решаюсь задать ещё один вопрос. Знаю, чувствую, что он, наверное, неправильный… Но что вообще сейчас будет правильным?

Перевожу взгляд с напряженного профиля Лики на окно, до сих полируемое дождём.

– А аборт? – мой голос садится, становясь непривычно хриплым. И во рту появляется гадкий привкус горечи.

И мне кажется, что Лика вздрагивает как от удара.

– Аборт головного мозга сделай себе.

Она резко дергается вперёд, видимо, пытаясь сбежать обратно за дверь отделения гинекологии. Но я оказываюсь проворнее. Просто на каком-то автомате успеваю ухватиться за её тонкое холодное запястье.

– Лика, стой!

И она послушно останавливается. Замирает на месте и даже не вырывает руку. Но эта покорность быстро становится обманчивой. Лика просто с резкого разворота лепит мне свободной ладонью звонкую пощёчину.

И такую, что из меня выбивается весь кислород, и летят звездочки перед глазами.

– Убери. От меня. Руки, – её голос звенит от ненависти, в голубых глазах целая Антарктида, которую застилают слёзы. – От тебя нам ничего не нужно. Ты настолько омерзителен, что меня тошнит от твоего присутствия. Ты просто самая настоящая сволочь.

Она взглядом пробивает и прибивает меня к полу. Я как болван таращусь на Лику. И, пока моя щека горит адским пламенем, всё ещё сжимаю тонкое запястье пальцами, чувствуя, как под ними вибрирует её пульс.

Это что? Уже гормональный бум в разгаре или Лика просто сама по себе такая? Внезапно чужая, озлобленная, незнакомая и совершенно непонятная для меня… Но, твою же мать, она такой не была. Её уже даже Рыжиком не назовёшь.

– Мы не договорили, – стараюсь произнести как можно твёрже и спокойнее, но Лике удаётся одним рывком руки освободиться от меня.

– Не о чём нам разговаривать. Всё, что нужно, ты уже сказал, а я услышала. – Она делает шаг назад и снова обнимает себя за плечи.

Лика смотрит на меня в упор, кусает бледные губы и уже не сдерживает слёз. И я теряю последние нити самообладания сам.

– А что я должен сказать? – повышаю голос и развожу руками. – Что рад? Счастлив? Нет, Лика, в данный момент я ни хрена не понимаю.

– Поздравляю! – не скрывая злости, громко выдаёт она.

– Спасибо! – ору так, что эхо моего голоса теряется по всем лестничным пролетам.

С испугом в глазах Лика отшатывается.

– Чёрт! – Провожу ладонью по волосам, пытаясь до последнего не сорваться. А потом просто плюю на всё происходящее вокруг, утыкаюсь взглядом в стену и говорю как есть. На одном выдохе: – Я не хочу и не готов. Поэтому я не знаю, что мне… нам делать дальше.

И снова это молчание. Душное и заставляющее тяжело биться моё сердце.

– Я знаю, Марк, – дрожащая усмешка Лики нарушает тишину. – Мне рожать, а тебе ехать к Карине. Трус.

Её слова бьют меня под дых. Я успеваю обернуться в тот момент, когда рыжая коса уже исчезает в дверях второго отделения гинекологии.

Классно пообщались. Пульс жжёт вены, и мне хочется вмазать по этой двери с ноги. Но сжимаю кулаки и запихиваю их в широкий карман толстовки.

Лекарства!

Снова врываюсь в отделение, собираясь так же нагло ворваться и палату к Лике, но та пышнотелая врач уже тут как тут.

– Куда?! – возмущается она, тормозя меня за рукав.

– К Соболевской.

– Будешь дальше девчонку доводить, папаша ты недоделанный? Только рыдать ночами перестала. Её не жалко, так ляльку в животе пожалей. Твоя же лялька. Мордой вон какой вышел, а из душонки-то гнильцой попахивает, – глаза женщины искрят пренебрежением.

Трэш. Это просто какой сюр и трэш. Ощущаю себя в очень плохом спектакле. Глубоким вдохом проталкиваю колючий комок, застрявший в горле, и вручаю упаковку с таблетками прямо в руки даме в халате.

– Лике передайте.

И просто вылетаю оттуда быстрее скорости света. Но перевести дух не получается, даже когда запираюсь в своей же машине. В груди не хватает воздуха, а в мыслях хаос. Не заводя мотор, прижимаюсь лбом к рулю и зажмуриваюсь. Хочется перезагрузиться, а получается наоборот. Меня затягивают на дно огромные холодные голубые глаза и мерзкий голос той тетки в белом халате: «Твоя же лялька». И всё это вгрызается в мою голову.

– Сука! Ну почему всё так! – ору сам себе на весь салон.

Зато теперь точно понимаю, меня пришвартовало к берегу под названием «Влип. Причём по-крупному».

прим. автора: *ИППП — инфекции, передаваемые половым путем.