Глава 21

Лика

– Ты уверена? – поправляя тесёмки от капюшона моей ветровки, Настя заглядывает мне в глаза.

– Нет, но ходить и светить растущим животом под перешептывания за спиной не собираюсь. Тем более документы уже подписаны, приказ готовится, – вздыхаю я и забираю свою небольшую сумку с вещами из рук одногруппницы.

Хотя теперь уже, скорее, бывшей одногруппницы. Несколько дней назад меня выписали. И первое, что я сделала, – это пришла в университет с заявлением на академический отпуск. Время, проведённое в больнице, дало мне возможность немного прийти в себя.

Когда на первом УЗИ я услышала громкий стук крошечного сердечка, то всё стало кристальным. Мне нужно думать и заботиться только о нём. И желание рожать теперь стало непоколебимым. И пускай я всё ещё слабо вижу, как может или как должно сложиться моё будущее. Зато с неожиданным появлением Марка на пороге больницы я чётко поняла, что не готова пересекаться с ним, видеться в коридорах университета. Смотреть, как на его шею вешается другая, – выше моих сил. Я этого не заслужила.

Токсикоз стих, а вот чувства к Громову – нет. Оказывается, им не мешает огромное полотно обиды, каким он окутал меня с ног до головы.

Мне стоило только снова посмотреть в чёрную бездну его глаз, услышать голос… И, пока я стояла рядом с ним на том лестничном пролёте, моё сердце не билось. Оно сжималось до жгучей боли в груди.

Но слова Марка про аборт стали последней точкой. Теперь точно знаю: я могу рассчитывать лишь на себя. И должна попробовать найти тыл в своей семье, ведь Громов больше не появлялся.

И именно поэтому сейчас Настя провожает меня на вокзале. Я решила вернуться домой. Хотя слово побег здесь звучит лучше. Скрывать свою беременность от родителей дальше просто глупо и невозможно. Живот ещё не особо заметен, но верхняя пуговичка джинсов уже доставляет массу дискомфорта.

– Может, передумаешь? – Настасья бросает тоскливый взгляд на вагон моей электрички.

– Даже не проси. Мне нужно быть там, где ничего не будет напоминать об этом козле, – стараюсь выдавить из себя непринуждённую улыбку.

– Вот именно! Козёл он, а куча проблем теперь только у тебя. Я бы на твоем месте…

– Настя, хватит, – я умоляюще смотрю на подругу, – радуйся, что ты и близко не на моем месте. Думаешь, круглосуточная тошниловка – это прикольно? Или когда грудь огнём горит? А ещё я мечтаю о жвачке со вкусом мела. Найдёшь мне такую?

– Ладно-ладно, молчу, – хмуро бурчит она, а потом сдавленно втягивает носом воздух. – Я буду скучать.

И мои глаза вмиг заполняются слезами. Я теперь хуже кисейной барышни. Готова рыдать, если мне просто показать фото милого котёнка. Шмыгая носом, достаю из кармана мобильный и быстро отправляю Насте сообщение со своим домашним адресом:

– Приезжай в гости в любое время.

Согласно кивнув, она сгребает меня в свои объятия. Ещё несколько минут сопливых прощаний, и я уже сижу в вагоне электрички. Прижимаю к себе небольшую сумку и мысленно надеюсь, что немного отступивший токсикоз не надумает появиться именно сейчас. А ещё хочу вернуться в этот город не раньше чем через год. Мои чувства, всё ещё яркие и осязаемые, когда-нибудь полностью затянутся омутом обиды и злости.

Пока электричка набирает ход, я прислоняюсь лбом к прохладному стеклу и осторожно кладу ладонь на едва преобразившийся живот. Это всё ещё странные ощущения, но уже не такие пугающие. Только моё сердце всё равно тянет и ноет. Не знаю, где Марк. И вряд ли теперь вообще его увижу. Мне хватает одного знания. Самого жестокого и болезненного. Мы с малышом оказались брошены тем, в ком сейчас очень нуждались.

***

Уже через два часа я выхожу из такси и стараюсь не смотреть так тоскливо на знакомую облупленную дверь подъезда в тусклом свете фонаря.

Дом. Милый дом, который я не планировала увидеть раньше новогодних праздников. Как бы я ни любила свою семью, свалить отсюда мечтала ещё класса с десятого. Пять человек на самую обычную трёхкомнатную квартиру – это море «удовольствия». Но, когда год назад моя старшая сестра развелась с мужем и вернулась домой с моими двух- и трёхгодовалыми племянниками, это море превратилось в океан. И теперь мне снова придётся учиться в нём плавать.

Пешком поднимаюсь на пятый этаж и дышу через раз. Кидаться с порога сразу в уборную не планирую, поэтому стойко сдерживаю рвотные спазмы. И, сжимая в руках сумку, нервно считаю секунды до того, как распахнется дверь родительского дома.

Писк племянников, визг сестры, горячие объятия младшего брата и отца, радостные возгласы мамы, бабушкины причитания, что я жутко бледная, – вся эта какофония кружит голову, едва я переступаю порог нашей хрущёвки. Меня тискают, трогают, целуют. На мгновения я даже забываю, какая причина заставила вернуться сюда. Пока не оказываюсь за семейным ужином.

Запахи скромных блюд, расставленных на кухонном столе, заползают в ноздри. Они душат мой чувствительный желудок. Варёная картошка, селёдка, домашние соленья и бабушкины пирожки с печёнкой… Жесть! Я не знаю, где нахожу силы не рвануть в сторону туалета.

Весь ужин я играю с едой в футбол, распихивая её по всей тарелке вилкой, но всё-таки стойко выдерживаю допросы про учёбу и университет. Улыбаюсь как могу. Разговариваю и пытаюсь продышать тошноту. И просто молюсь, чтобы это быстрее закончилось. Сейчас мне нужно поговорить только с одним человеком. С мамой.

Правда, когда все домашние разбредаются по своим углам квартиры, оставляя меня и её на кухне, я не чувствую облегчения. Совсем наоборот. Нервы натягиваются струной так, что звенят во мне. Господи, ну и как всё рассказать?

– Ликуль, а ты билет назад уже купила? – складывая грязные тарелки в раковину, интересуется мама.

– Нет. – Ещё больше напрягаюсь от её вопроса и до белых костяшек сжимаю кружку с горячим чаем.

– Ой, это отлично, – довольно говорит мама. – В понедельник рано утром тётя Таня с мужем едут в Ростов. Они тебя подкинут до общаги. Я уже договорилась.

Делаю глубокий вдох. Всё. Деваться мне больше некуда. Нужно сказать как есть.

– Мам, я не еду обратно в понедельник.

– В смысле? Почему? У тебя нет пар? – слышу искреннее удивление в голосе, пока она продолжает греметь тарелками.

И перед своим ответом я молча гипнотизирую её затылок с рыжими волосами, туго заколотыми наверх. Слежу за движением рук. Они, так же, как и мои, усыпаны мелким узором из веснушек. Из всех её детей так сильно похожа на неё только я. Такая же маленькая, худая и солнечно-рыжая. Мама… Она же должна понять и помочь…

– Нет, – выдаю сухо и еле слышно, переводя взгляд на чай в кружке. – Я вообще не собираюсь туда ехать.

Боковым зрением замечаю, как мама замирает у раковины и вытирает мокрые руки о цветастый передник.

– Это как?

– Я взяла академический отпуск, – на одном дыхании говорю правду, но поднять на маму глаза боюсь.

– Лика, это что за шутки дурацкие?

– Так надо было. Точнее, так получилось.

– Что это значит? Ты куда-то вляпалась? Поругалась с кем-то? С преподавателем? – уже испуганно причитает она. – Лика, не молчи!

Моё сердце, медленно, но очень громко стуча, ползёт куда-то к горлу, когда я решаюсь снова посмотреть на маму. Её глаза похожи на две голубые пятирублёвые монеты. В своей голове я репетировала этот разговор. Прокрутила миллион раз, но сейчас в мой рот словно напихали ирисок. Всё слиплось от тошнотворного страха сказать правду. Только выбора у меня уже нет.

И на каком-то инстинкте мои ладони отлипают от кружки и ложатся на живот. Он не такой уже и плоский. Пальцами я сминаю мягкую ткань кофты. Смотрю на маму, не отрывая от неё глаз.

– У меня была на это причина. Этой причине уже одиннадцать недель.

Несколько страшных, долгих секунд она молчит. Мечет взгляд с моего лица на мои ладони. А потом цепляется руками за край столешницы позади себя и чуть не оседает к полу.

– Лика, скажи мне, что это шутка! – судорожно шепчет она.

В её глазах безграничный шок, а в моих снова литры слёз. И дрогнувшим голосом произношу то, во что ещё недавно сама не верила и чего не могла осознать:

– Нет, мам, поэтому и вернулась. Я беременна.