Глава 24

Марк

Лика не шевелится. Замерла хрупкой статуей у дверей подъезда. Все её движения – это частое хлопанье ресниц.

– Садись, – повторяю я, но не заметив никакой реакции, натянуто добавляю: – Пожалуйста.

– Зачем? – Лика наконец отмирает.

В ответ я лишь вздыхаю. Если бы я сам знал зачем, то не ощущал бы себя сейчас так по-идиотски, стоя чуть ли не в смокинге у какой-то обшарпанной пятиэтажки.

– Поговорим…

– О чём? – Рыжая словно прикипела к этому подъезду. И смотрит своими опухшими глазами так испытующе.

– О нас. Мы же…

– Громов, ну какие мы?! Мы просто с тобой переспали. А теперь всё. У меня с тобой никаких «мы» и быть не может, – Лика «кусает» меня своим ядовитым взглядом.

И место укуса выбирает правильное. Болезненное. Кажется, сейчас что-то вгрызлось мне под рёбра. Пять баллов, Соболевская! Так уместно вернуть мои же слова.

– Не выделывайся. – Делаю шаг вперёд, смотрю на неё в упор и говорю без всякого стеснения: – Я знаю, что твоя мама тянет тебя на аборт.

Лика изумлённо хватает ртом воздух. Замечаю, как в зарёванных глазах опять искрятся слёзы. Но никакого допроса, откуда мне это известно, не происходит. Её взгляд просто бегает где-то вокруг меня, пока она всё-таки не решается снова пересечься со мной глазами.

– А ты приехал, чтобы влить мне в уши, что это и есть самое правильное решение?

– Я не собираюсь тащить тебя на аборт.

– Зачем тогда припёрся? – хмыкает Лика, ведя рыжими бровями.

– Не припёрся, а бросил друзей в клубе и приехал…

– Божечки, – она театрально взмахивает руками. И я морщусь – эта манерность ей абсолютно не идёт. – Так это нимб у тебя над головой, а я-то думала, это от уличного фонаря так светло.

– А я вот думаю, – сцепив зубы, качаю головой, – что у тебя сейчас два выхода: вернуться домой – и завтра тебя потащат на аборт – или сесть ко мне в машину.

Ехидно ухмыляющееся лицо рыжей меркнет. Лика напряжённо поджимает губы и отводит взгляд в сторону.

– А тебе это зачем? – спрашивает с нервной дрожью в голосе.

И вот опять мы вернулись к тем же вопросам, на которые у меня нет ответа. Так и хочется просто ляпнуть тупое: «За шкафом».

Но я вместо этого прохожу вдоль урчащего капота своего автомобиля и открываю пассажирскую дверь.

– Садись, – чувствую себя попугаем, повторяя это уже который раз за прошедшие пять минут встречи.

Но Лика молча разворачивается и всё-таки прикладывает ключ-таблетку к домофону. Раздаётся противный писк, а я просто изумленно распахиваю глаза, когда Соболевская открывает дверь подъезда и собирается исчезнуть за ней.

То есть я топил чёрт его знает куда и зачем, поругался с другом, а теперь буду смотреть, как меня опрокидывают? Уходить она собралась, значит?

– Лика! – Со всей дури хлопаю дверью тачки и насильно удерживаю себя от того, чтобы ринуться за рыжей к подъезду, схватить её и хорошенько встряхнуть.

Немного притормозив, она бросает мне через плечо сдержанное:

– Мои вещи в квартире. Не могу же я поехать без них?

Перевожу дыхание и кладу ладони на край крыши автомобиля, упираясь в него на вытянутых руках. Хлопок подъездной двери отдаёт в голову. В висках ощутимо пульсирует кровь. Кажется вот-вот у меня разыграется мигрень.

А если она не спустится? Её мать начнет вопить и принудит Лику остаться дома. Мне что делать? Сесть обратно в машину и уехать? Или ворваться в квартиру с разборками?

От такого количества вопросов из моей груди вырывается стон. На что. Я. Только. Что. Подписался.

Но Лика возвращается очень быстро, держа всего лишь одну небольшую сумку в руках. Неторопливо, словно взвешивая каждый свой шаг, подходит к машине и замирает напротив.

– Ты сказала родителям, с кем и куда едешь? – решаю поинтересоваться.

– Нет. Я просто тихо забрала сумку и ушла.

И по её равнодушной интонации даже не могу уловить: Лика отшучивается или действительно вот так молча слиняла из дома. Но моя голова уже раскалывается на части, а мне еще предстоит возвращаться по ночной трассе. Поэтому решаю сейчас ничего не уточнять.

Несколько секунд мы делим между собой неловкое молчание, пока я снова не открываю перед Ликой пассажирскую дверь своей машины.

***

Всю дорогу мы едем молча. Лика мышью забивается в угол сиденья. Не смотрит на меня. Не говорит со мной. Сегодня мы, может, и отмолчимся. А завтра?

– Почему не гостиница? – неожиданно подаёт голос Лика, когда я въезжаю на подземную парковку под своим домом.

Глушу мотор машины и тру лицо ладонями, пальцами массируя уголки уже слипающихся глаз.

– Сегодня так. Нет сил заморачиваться с её поиском, – бормочу я. – Остальное будем решать завтра.

– Остальное – это что? – не унимается рыжая.

И на меня уже рушится железобетонная плита усталости. Везде пишут, что беременные устают физически и морально быстрее. Только при взгляде в широко распахнутые глаза Лики, жаждущие от меня ответа, хочется приписать к этим статьям фразу: «Но это не точно».

– Идём наверх, – устало вздыхаю и выхожу из машины.

Лика плюс моя квартира – и я ловлю чёртово дежавю. Тогда предвкушение чего-то запретного приятно стягивалось внутри. Мне хотелось смотреть на Лику, впитывать в себя её смущение, ловить живые огоньки в голубых глазах. А сейчас я хочу не пересекаться с её взглядом.

Да и ведёт себя Лика уже не так скованно. Спокойно стягивает ботинки и снимает куртку, аккуратно укладывая её на пуфик у двери. Порывшись в сумке, достаёт оттуда какие-то вещи и уверенно направляется в ванную.

– Там есть чистые полотенца? – интересуется она, даже не обернувшись.

– Да, на полке возле… – не успеваю договорить, как меня перебивает хлопок двери.

А я так и остаюсь в прихожей. И какого-то черта чувствую себя лишним в своей же квартире.

Пока Лика принимает душ, я меняю опостылевшие рубашку и брюки на домашние футболку и штаны. А ещё забираю одну из подушек с кровати. Сегодня мне точно не видать ортопедического матраса. Перекидываю подушку на диван и невольно ухмыляюсь. В этот раз меня точно не ждёт кокетливое предложение разделить с ней двухметровое ложе.

– Надеюсь, мы будем спать порознь, – слышу твёрдое заявление у себя за спиной.

– Да без проблем. – Оборачиваюсь на голос, и по моему телу стекает неприятный холодок.

В слоях одежды Лика не выглядела такой измождённой. Влажные волосы хаотично рассыпаны по острым плечам, а свободная пижама резко подчёркивает худобу рук и пугающе демонстрирует выпирающие ключицы. Так раньше не было. Я ведь помню тело Лики и его плавные изгибы… А теперь оно всё заострилось.

Жесть. А она хоть что-то ест? Это вообще нормально, что от одного взгляда на неё можно порезаться? Мой взгляд невольно задерживается в районе её живота, но там всё скрыто широкой футболкой и штанами. А вот куда уткнулись мои глаза, от Лики не скрылось. Её руки тут же скрещиваются, прикрывая живот.

– Что? – недовольно фыркает она. – Можешь не разглядывать. Срок ещё маленький.

– Да… я… не в этом смысле, – сдавленно прочищаю горло и поднимаю взгляд выше, встречаясь с холодной глубиной голубых глаз. – Может, ты голодная?

– Как-то многовато от тебя заботы на один квадратный метр, не? – Лика саркастически улыбается.

– Не делай из меня отборного козла.

– А я и не делаю. Ты и есть козёл, Марк, – не переставая улыбаться мне в глаза, она пожимает плечами.

И самое поганое, что Лика вкладывает в это не обиду или боль, а равнодушие. И такое, что её слова застревают у меня поперёк горла.

– Я в душ. Захочешь поесть, холодильник забит едой. Спокойной ночи, – всё, что нахожусь просипеть ей в ответ.

И мы просто молча, перестав буравить друг друга взглядами, расходимся в разные углы квартиры.

Миллиарды горячих капель никак не помогают мне смыть с себя это дерущее изнутри чувство. Не избавляют от метания между тем, как хочется и как правильно… Хотя я уже не знаю, чего мне хочется и что правильно. Наверное, просто лечь спать.

Выйдя из ванной, вижу Лику уже мирно свернувшейся рыжим калачиком под белым покрывалом. Невольно торможу и засматриваюсь на неё в полумраке, прежде чем потушить весь свет в квартире. Ловлю себя на мысли, что это первый момент за прошедший вечер, когда я не чувствую этого ореола из иголок вокруг неё. Я уже весь исколот этой холодностью.

Сейчас она такая, какой была тогда… со мной… в ту ночь. Только теперь эта девочка, в одиночестве спящая на моей кровати, вдвойне беззащитна. Всё, что противно саднило в груди, теперь просто бесится, подкидывая сердце в грудной клетке. И чем дольше я рассматриваю рыжие локоны, тем паршивее мне становится. Какого чёрта я творю?

Вырубаю потолочную подсветку и просто валюсь на диван лицом вниз прямо в домашней одежде. Хочется стонать от бессилия.

Утром нам придётся поговорить о том, куда двигаться дальше. Правда, я пока не имею ни малейшего представления куда…

***

Но и утро я начинаю с этой же мысли. Твою же мать! Ну какое гадство может ломиться ко мне в дверь, насилуя звонок в – бросаю взгляд на часы, встроенные в дисплей микроволновки, и тихо матерюсь – восемь утра, блин!

– Там кто-то пришёл, – сонно лепечет Лика.

– Угу… – мычу в ответ и сползаю с дивана.

В квартире ещё утренний полумрак, поэтому я просто на ощупь ползу-плетусь к двери. Но сонная пелена слетает через секунду, когда смотрю в глазок. Сердце падает куда-то в желудок. Может, притвориться, что нас нет дома?

Отлипаю от дверного глазка и остервенело сминаю ладонями лицо, окончательно просыпаясь.

– Марк, что-то не так? Ты будешь открывать? – слышу настороженный голос Лики из глубины квартиры за своей спиной.

– Буду, – хриплю ей в ответ.

А у меня и выбора-то нет. Этим двум амбалам ничего не стоит снести с петель дверь, которая уже принимает парочку смачных ударов снаружи.

Три поворота замка сверху, три снизу – и я распахиваю дверь настежь.

Коля и Толя. Два шкафа в чёрных водолазках и джинсах даже зрительно не умещаются в дверной проём. Только не эти громилы вызывают желание прикинуться мёртвым. А тот, кто стоит между ними…

Даже в это жутко раннее воскресное утро он всё равно в идеальном костюме: пиджак, рубашка, брюки. А есть ли вообще в его гардеробе что-то иное? Одного прямого изучающего с ног до головы взгляда от него мне хватает по горло. Нервы тянутся струной. Хочется захлопнуть дверь квартиры и забаррикадироваться. А ещё лучше – запрятать Соболевскую куда-нибудь в шкаф. Хотя скрывать её уже поздно.

Всё. Финита ля комедия.

Цепляю на лицо а-ля улыбку и «радостно» цежу:

– Привет, а чего не в шесть утра явился, пап?