Глава 29

Лика

Для меня никогда не было тайной, к какой касте общества относится семья Громовых, да и Марк не скрывал, кто его отец. Но я не придавала этому значения. Была так погружена в свои чувства, в самого Марка, в нас, что было плевать на всё остальное.

А теперь приходится придерживать нижнюю челюсть, которая так и хочет упасть на пол от вида шикарного особняка Громовых. Забирая меня из больницы, Марк сразу предупредил, что мы приглашены на ужин в дом его отца.

– Ты идёшь? – Марк, уже успевший разуться и куда-то деть свою куртку, оставшись в чёрном спортивном костюме, нетерпеливо перекладывает ручки моей сумки из одной ладони в другую.

Киваю и, разувшись, следую за ним через необъятную гостиную, попутно поворачивая головой по сторонам. В этом доме и его интерьере нет привкуса дорого-богато. Лаконичная мебель строгих форм, невычурный декор в виде нескольких картин, но в то же время размах светлых стен, необъятной высоты потолка и огромного настоящего камина заставляет заворожённо осматриваться вокруг. Прохожу за Марком по широкой лестнице, настороженно поглядывая на стеклянные перила.

– Это безопасно, – усмехается он, исподтишка наблюдая за мной.

– Здесь всё такое… необычное, – провожу пальцем по краю перил.

– Всё очень обычно. Внизу гостиная, за ней сразу столовая и кухня. А под лестницей проход в сауну и крытый бассейн. А здесь… – Марк проводит меня в широкий коридор с панорамными окнами в пол и останавливается возле одной из дверей, – моя комната.

Он проходит в неё первым, а я готовлюсь увидеть интерьер в стиле всего дома, но никак не ожидаю попасть в спальню мальчика-подростка.

Яркие плакаты комиксов, развешанные по стенам, неоновые лампы, похожие на клубные вывески, стеллаж с энциклопедиями и даже целый стенд с коллекцией маленьких гоночных машинок. Изумлённо замираю посреди комнаты, не в силах соотнести всю обстановку с амплуа её хозяина.

– У тебя точно нет младшего брата?

– Я не живу здесь, – со смехом поясняет Марк, ставя мою сумку на пол у кровати. – Родители развелись, когда мне было двенадцать, и я появлялся у отца только на каникулах. Потом приехал учиться в университет, и мне предоставили отдельную квартиру, а эта комната так и осталась с детским ремонтом. Сегодня нам придётся переночевать в этом доме. У отца ужин – понятие растяжимое, может начаться и в двенадцать ночи, так что… – он поворачивается, разводит руками и…

Мы просто смотрим друг на друга.

Я не могу отделаться от болезненного чувства, что всё очень странно. Меня гипнотизирует человек, с которым вчера я подала заявление в ЗАГС. И вся эта нехитрая процедура прошла как-то нелепо. Мы больше смахивали на тех, кто пришёл ставить точку в отношениях, а не скреплять союз двух любящих сердец. Сотрудник ЗАГСа мило улыбалась нам, а я и Марк даже ни разу не пересеклись взглядами. Лишь единожды соприкоснулись пальцами, потянувшись к одной и той же шариковой ручке. Это прикосновение ещё долго горело на моей коже ожогом… И ещё где-то глубоко в груди.

А ведь мы не больше чем чужие друг другу. И от этой мысли меня заполняет пустота. Во взгляде Марка читаю то же самое. Во тьме его глаз растерянность. Он даже не спросил, почему я так резко передумала. Да и как бы я призналась? «Знаешь, милый, меня просто взбесила эта наглая стерва»? Хотя теперь я имею полное право заставить его вообще удалить её номер к чертям.

В наше молчание встревает тихое «мяу» где-то у моих ног. Вздрагиваю и опускаю взгляд. Огромное, пушистое, белоснежное облако плюхается на мои ступни, внимательно рассматривая меня золотистыми глазами.

– Так вот ты какой, Плюш, – это моя первая искренняя улыбка за день.

Наклоняюсь и поднимаю весьма увесистого британца на руки. Кот не сопротивляется, начиная тут же громко мурчать.

– Да. Этот меховой засранец любит спать на моей кровати, – усмехается Марк. – Особенно если я приезжаю переночевать к отцу.

– А сегодня он будет спать со мной, – чешу Плюша под мурчащей шеей.

– Это ещё почему?

Смотрю на Марка так, чтобы смысл моих слов не нуждался в объяснении.

– Ты же принёс мои вещи сюда, а значит, на этой кровати буду спать я. Думаю, что в доме твоего отца найдутся свободные гостевые комнаты.

– А ничего, что мы подали заявление в ЗАГС? – Громов надменно хмыкает, запихивая ладони в карманы спортивных штанов.

– Что-то я не припомню там пункт, что должна спать с тобой на одной плоскости.

Вижу по его суживающимся глазам, что он хочет съязвить, и вызывающе выгибаю бровь. Ну, давай… Который раз это будет за день? Стотысячный?

Но Марк просто цокает языком. Не вынимая ладоней из карманов, проскальзывает мимо на выход из спальни.

– Как отец появится дома, я тебе сообщу, – бросает он через плечо, но потом всё-таки останавливается у двери. Оборачивается и пронзительно заглядывается на кота в моих руках. – Плюш, кыс-кыс. Пошли.

А котик всё так же нежится и ластится к моим ладоням, мурча трактором. Даже не реагирует на призыв своего хозяина. И я посылаю Марку ехидную улыбку и взмах ресницами:

– Не такой уж ты тут и командир.

– Плюшевый предатель. Значит, украду его у тебя ночью, – обиженно и так по-детски фыркает Марк, прежде чем исчезнуть из комнаты.

***

Марк оказывается прав. Понятие «ужин» у Громова-старшего весьма своеобразное. Хозяин дома появляется уже после десяти вечера.

К этому времени я успеваю и принять душ, который оказался удобным дополнением к комнате Марка, и даже подремать под ласковое мурчание Плюша. Поглаживая британца в сладкой дреме, ловлю себя на мысли, что из этих двоих на фото, которое когда-то прислал мне Марк, реальным лапочкой оказался только кот.

Его же хозяин просто разорвал мне сердце. И продолжает делать это до сих пор.

Марк приглашает меня вниз на очень поздний ужин, когда стрелки часов перешагивают одиннадцать вечера. Даже не нужно смотреть ему в глаза, чтобы понять – он нервничает. Спускаясь за Марком по лестнице, достаточно взглянуть на напряженные мышцы шеи и каменные плечи, обтянутые серой футболкой. А я вот слабо осознаю, что вообще делаю в этом шикарном доме.

Но, когда вижу восседающего в столовой отца Марка, одетого как на парад: белоснежная рубашка и черные брюки, – ощущаю себя неуместно. И стол, сервированный на три персоны, выглядит уж слишком празднично. В своей растянутой домашней кофте и штанах смотрюсь как бедный родственник, а не как будущий член влиятельной семьи.

– Добрый вечер, – тихо мямлю я, встречаясь с тяжёлым взглядом Виктора Петровича.

И под короткий приветственный кивок Громова-старшего, я и Марк усаживаемся за стол по обе руки от него.

Вся обстановка мигом становится… дикой. Сглатываю липкий ком в горле, а сердце холодеет. Боже. Что я здесь делаю?

– Марк сказал, что вы подали заявление, – ровным тоном интересуется Виктор Петрович, аккуратно разрезая ножом стейк.

– Да. Вчера, – сухо отвечает Марк, ковыряя вилкой в салате.

– Примите мои поздравления, – его отец внезапно озаряется улыбкой, которая даже похожа на искреннюю и адресована почему-то только мне. – Как себя чувствуешь, Лика?

Прочищаю горло и выдавливаю что-то похожее на улыбку:

– Уже лучше.

– Токсикоз?

– Иногда мутит.

– Ты, главное, ешь, – Громов-старший с укором смотрит на мою пустую тарелку. – Моему внуку или внучке сейчас нужно твоё правильное питание. Пол ещё неизвестен?

Я отрицательно качаю головой:

– На УЗИ не показывает.

– Ну ничего, – отец Марка неожиданно подмигивает мне. – К лету всё узнаем. Когда дата росписи?

– Через две недели, – встревает Марк.

Виктор Петрович задумчиво замолкает, словно подсчитывая про себя.

– Нет, – жёстко выдает он, переводя взгляд на сына. – Я завтра утром улетаю в Москву на несколько недель. Поэтому организуем небольшое семейное торжество в конце декабря. Должно быть скромно, но…

– Пап, – глаза Марка расширяются, – мы не планировали банкеты и прочую чушь. Ведь так? – он впивается в меня глазами, в глубине которых сверкает правильный и такой нужный ему ответ.

И во мне борются две крайности. В моих ближайших планах разговора о белом платье не было, но раз уж я могу ещё раз заставить желваки Марка трястись, то почему бы и…

– Нет, – приподнимаю уголки губ, и даже на языке становится слаще, когда лицо Марка недоуменно вытягивается. – Я совсем не против скромного торжества.

Мой будущий муж стискивает в ладони вилку так, что напрягаются жилы на руке, подчеркивая тёмные рисунки татуировок на ней.

– Вот и прекрасно, – подытоживает Громов-старший. – Значит, я попрошу своего помощника связаться с вашим ЗАГСом и поменять дату росписи. Он вам потом её сообщит. Свадьба будет тихой, но нужных нам журналистов пригласят. Ресторан вам организуют. Кольца без бриллиантов. Обычное золото. Хорошего ювелира найдут. Что касается родственников и друзей: только самые близкие. И без всяких блогеров. С этого дня никаких лишних фото и видео. В этом доме снимать запрещено. Гостей и родственников приглашать тоже. Встречи только на нейтральной территории. После свадьбы пришлют нужные фотографии и текст, которые при необходимости можно будет опубликовать в соцсетях, – Виктор Петрович продолжает сыпать указами.

Он не повышает голос. Не грубит. Но от невозмутимого тона ползут колючие мурашки по спине. Переглядываюсь с Марком, сидящим напротив. И в этот раз уже он насмешливо приподнимает брови, демонстративно отправляя в рот наколотый на вилку помидор черри. Как будто его вообще не удивляют слова отца.

А меня точно не сажают в золотую клетку? Потому что каждое наставление Громова-старшего, как щелчок замка. Мне монотонно раскладывают мою будущую жизнь по полочкам. Хлопаю ресницами, отстранённо смотря на салатницу перед собой.

– Да, и ещё, – Виктор Петрович выпрямляется на стуле, аккуратно прикладывая салфетку к губам. – Жить вы будете здесь.

– Зачем? – Марк дёргается на месте и который раз за вечер меняется в лице. – У меня есть своя квартира.

– Свою ты купишь за свои деньги. А сейчас так будет лучше всем. В этом доме всё есть: повара, уборщицы, охрана.

– Папа, мы не договаривались так.

Это слово лезвием проходит по ушам. Договаривались? Но я даже не успеваю подумать, о чём идет речь, и вставить свои пять копеек, как Виктор Петрович слегка ударяет кулаком по столу. Звон посуды тут же меркнет в его сдержанном тоне:

– Марк, я всё тебе сказал. Только так и не иначе. Твой лимит доверия исчерпан ещё год назад. Хватит. Мне надоело разгребать твои косяки.

Отец и сын, так друг на друга непохожие, цепляются взглядами, словно ведя дальше немой диалог. И, видимо, очень жёсткий, потому что кадык на шее Марка нервно дёргается вниз, а скулы на его лице заостряются. О каком лимите доверия только что шла речь? Это не первый косяк Марка?

Становится не по себе. Этот своеобразный ужин мне неприятен. Хочется сорваться с места и скорее спрятаться под покрывалом рядом с Плюшем. Но можно ли вообще в этом доме двигаться без разрешения его хозяина?

После непродолжительной, но очень тяжёлой тишины, Громов-старший заканчивает ужин именно на этой ноте, оставив меня со своим сыном наедине.

Стоит только Виктору Петровичу исчезнуть из поля зрения, как Марк упирается локтями в стол и грубо проводит ладонями по волосам и лицу. Я чётко слышу, как из его лёгких вырывается не то стон, не то выдох. Откидываясь на спинку стула, Марк попадает в меня взглядом. Глаза, как чёрные стеклышки, сканируют и жгут насквозь.

– Вот так вот. Хотела свадьбу – получай, – с вымученной улыбкой хрипит Марк. – Добро пожаловать в семью, Рыжик.