Глава 7. Сновидения Париса

Кони унесли Рауля в город в ту же ночь. Он лгал отцу, хотя тот не вынуждал его к подобному никогда. Рауль давно уже сошёл с ума – и сам об этом знал. Он готов был ползать у ног своей жестокой Боудики или завоёвывать для неё города – только бы добиться любви, которой так и не увидел до сих пор. А Луи медлил с выездом, и причин тому было две. Во-первых, он не хотел попадаться Раулю на глаза. С тех самых пор, как преждевременная смерть родителей вынудила Луи войти в дом де Ла-Клермон, он ненавидел юношу, которого вынужден был называть братом – так же, как сам Рауль ненавидел его. И если ненависть Рауля могла найти объяснение в обычной ревности брата к брату: Эрик, сухой и сдержанный со всеми кругом, только с Луи позволял себе оттаять. Казалось, только с приёмышем он чувствовал себя легко. Хотя он, Рауль, его родной сын, всё это время был рядом и что было проще, чем довериться ему? Они с Луи были одногодками. Луи не был ни старше, ни мудрей, и Рауль представить не мог, что объединяет его с отцом. Он злился, хулиганил, доводил до истерик слуг – только бы отец заметил его. Но отца всегда больше интересовал Луи. И когда обоим мальчикам исполнилось по шестнадцать лет, именно его, Рауля, Эрик отправил служить в Париж – в то время как Луи оставил при себе. Иногда Раулю казалось, что у Луи есть всё, чего нет и никогда не будет у него: семья, дом, отцовская любовь. Рауль продолжал свои выходки, проматывал деньги как мог… Но всё, чего мог добиться от отца: «Постарайся, чтобы твои развлечения не порочили семью». Он бросил службу в надежде, что это приведёт отца в ярость – но и это не помогло. «Пожалуй, ты прав, – сказал герцог де Ла-Клермон, – времена мушкетёрства давно прошли». Раулю оставалось, разве что, только одно – сбежать в Америку, снарядив собственный корабль, но он не успел. На улицах Парижа в пыльный летний день ему встретилась безродная актриса, и Рауль обрёл новую цель. И даже теперь отцу было всё равно. Рауль не говорил об этом ни Кенне, ни кому-то ещё, но он несколько раз писал письма отцу. Он хотел, чтобы Эрик увидел то, что Рауль нашёл. Эрик не испытывал ни малейшего интереса к очередной шлюхе сына – по его же собственным словам – и давал Раулю полный карт-бланш. «Потому что у него есть Луи», – билось у Рауля в голове, пока кони несли его в Париж. У ненависти Луи не было столь очевидных причин. Он не был из тех падчериц и пасынков, кто позволяют пользоваться собой. Если Рауль в своих жестоких забавах заходил слишком далеко, Луи всегда без труда давал ему отпор. По силе и ловкости они были равны. Одинакового роста и примерно одной ширины в плечах – хотя по-крестьянски приземистым не был ни тот, ни другой. Равны были мальчики и по красоте: хотя один походил на Аполлона безупречным лицом и золотыми кудрями волос, другой – на Марса своими чёрными бровями и такими же чёрными локонами, ниспадавшими на плечи. Эрик никогда не был жесток к Луи и никогда не был несправедлив. Но сколько бы ни думал Луи о названом брате, неизменно в горле его клокотала злость. Он ненавидел Рауля с такой силой, как будто бы тот отнял то, что могло принадлежать только ему. Им нечего было делить: земли и воздуха де Клермон с лихвой хватало на двоих. Ни одному, ни другому отец не отказывал в деньгах, исполняя любой каприз. Да Луи и не желал никогда столько вина, драгоценностей и развлечений, как Рауль. Он не любил людей, раз уж военная служба минула его, предпочитал проводить своё время в одиночестве, на долгие часы уезжая в лес. Даже охотиться он предпочитал один. Им было нечего делить. Но Луи всё равно ненавидел брата – наверное, просто за то, что он был. За то, что у него был отец. И за то, что Рауль был не таким, как он. Луи неторопливо снарядил лошадей и двинулся в путь, когда над лесом уже занимался рассвет. Он добрался до Парижа через пару недель, но отправляться в особняк де Клермон в старом квартале Марэ не спешил. Луи снял комнату на постоялом дворе и спустился поужинать в трактир. Только затем он снова оседлал коня и направился туда, где должен был обитать Рауль. У Луи не было ни малейшего желания делить с ним дом. Его просили проследить – и он собирался сделать именно это, и не более. Луи отыскал проулок, откуда было видно всё, что происходит в доме и саду, и стал ждать. Так Луи провёл три дня. Три дня, которые перевернули его жизнь, потому что уже в первый вечер, едва на небе появилась луна, Луи увидел Её. Он сразу понял, что это и есть та актриса, из-за которой в доме грозил разразиться скандал. И сразу понял, что безумие Рауля имеет причины – за эту языческую богиню можно было отдать всё. Дом, земли, родовую честь. Он смотрел на обыденную картину – как рыжеволосая девушка, уже переодетая ко сну, высовывается в окно и, потягиваясь, разглядывает восходящую на небе луну – но Луи казалось, что он видит древнее божество, дух пламени, ступивший в их дом, чтобы спалить его дотла. Он смотрел – и никак не мог насытиться. Каждое движение Кенны казалось ему единственно верным, точно попадающим в цель – и каждое причиняло боль. Луи казалось, что он уже знал её. Что именно этот таинственный дух приходил к нему во снах. Что во всех прошлых и будущих жизнях незнакомка была предназначена только для него. И теперь Луи понимал. Осознание пришло мгновенно, хотя не имело смысла и было лишено логики: именно огненная богиня была той, кого Рауль отнял у него. Именно за эту кражу Луи всю жизнь ненавидел брата, хотя и не знал о ней ничего. Рыжеволосая богиня не могла принадлежать ни Раулю, ни кому-либо ещё. Только руки Луи могли касаться её. Только взгляд Луи мог её ласкать. Луи думал, что будь у него такая возможность, он похитил бы это загадочное, неземное существо, запер его и не показывал никому. Три дня он наблюдал, как девушка, ставшая его наваждением, занимается с учителями, играет на фортепиано, поёт. Голос её ещё более, чем вид, сводил Луи с ума. И всё это время он мог думать только об огненном видении, каждый раз ожидая, когда стройный силуэт промелькнёт в окне. Луи напрочь забыл о поручении отца. Теперь его интересовал только один человек – имени которого Луи, далёкий от столичной жизни, пока ещё не знал. На третий день, однако, Кенна покинула дворец. В окружении десятков пажей кортеж с носилками двинулся по узким улочкам Парижа, и, уже ни капли не интересуясь судьбой брата, Луи направился за ним. Он следовал за процессией до самых ворот загородного особняка, который приказал построить для Кенны Рауль – и едва он понял, что это и есть тот самый дворец, о котором не раз говорил ему отец, сердце сдавила боль. Луи, однако, стиснул зубы. И продолжал наблюдать. Кенна в тот вечер играла Елену. Она редко ставила античные драмы, предпочитая баллады и саги, каких не знал никто в городе, кроме неё. Однако эта роль – как и несколько других, в том числе мужских ролей – всё же нравилась ей. Церковники, безусловно, сказали своё слово – впрочем, они выражали свою ненависть к любому из театров и любой из трупп, даже если та ставила сюжеты из Евангелия, потому Кенна не считала нужным обращать внимание на их пустую болтовню. Разморённая после выступления и уставшая после долгого пения арии, написанной специально для неё, Кенна возлежала на подушках в одной из беседок в парке своего нового поместья и сквозь тонкий полог невесомых тканей наблюдала, как мимо скользят аристократы в дорогих одеждах, которые всего несколько лет назад и не взглянули бы на неё. Кенна щурилась. Ей нравилось думать, что теперь все они будут танцевать под музыку, которую играет её оркестр. Она неторопливо цепляла трюфели из серебряной чаши и отправляла их в рот. Кенна предпочитала есть одна. Она вообще не слишком любила людей, предпочитая, чтобы между ней и её зрителями всегда оставалась граница зала. Единственным, кого впускала она в свой собственный доверенный круг, был Рауль. И – поскольку того требовал сам Рауль – его четверо друзей. В безумных забавах последних Кенна участия не принимала – разве что Рауль её вынуждал. С Бертеном и другими старыми знакомыми Кенна давно уже не общалась – лишь регулярно высылала им деньги, потому что «обещала не забывать». В последнее время сопроводительные письма Бертену писал её секретарь. Но Кенне было уютно одной в окружении книг и картин, которые будили в ней смутные, казалось бы, давно уснувшие чувства, как будто сквозь серый полог пыльных декораций проглядывала настоящая жизнь, которую она давно забыла. Она просила слуг привозить ей новые и новые фолианты, предпочитая исторические хроники античным и церковным текстам. В них она изыскивала обрывки историй для своего театра, чтобы затем передавать их драматургам, которые писали пьесы для неё. Кенна и сама понемногу начинала писать, но слова и образы никак не складывались в цельную историю у неё в голове. Она могла красиво говорить, петь и танцевать, но не могла сложить воедино сказку, которая терзала её, болью отдаваясь в душе. Множество страниц, исписанных красивым почерком, стопками лежали в её кабинете, но разложить их по порядку Кенна не могла. Иногда это приводило её в такую злость, что она принималась бросать листки в огонь один за другим. В этой единственной ненаписанной пьесе воедино мешались древние северные боги и британские легенды о рыцарях, норманнские завоеватели и белые плащи крестоносцев, идущих на восток. Кенна всё чаще думала, что никогда уже не поставит эту пьесу – и так же точно знала, что главная роль предназначена в ней для неё. Погрузившись в мысли о творческих муках, она не сразу заметила, как звуки музыки стали стихать, удаляясь. Гуляния переходили в новую фазу, и гости перемещались к пруду, где вскоре должен был громыхнуть салют. Кенна соскользнула со скамьи, заваленной подушками в шёлковых наволочках, и остановилась у выхода в сад. Она сделала это абсолютно бесшумно, и потому наблюдатель, следивший за ней всю ночь, не успел скользнуть в тень. Кенна опустила взгляд на незнакомца в чёрном плаще с полумаской на лице, и её прошиб озноб. Кенна замерла в молчании, глядя на него, и незнакомец так же смотрел на Кенну неподвижным взглядом, почему-то не пытаясь исчезнуть. Незнакомец был настоящим. Его глаза и волосы, выбившиеся из-под шляпы с пером, принадлежали тому миру, следы которого Кенна силилась отыскать в строчках старинных сказаний и баллад. – Кто вы? – с трудом выдавила она, чувствуя, что голос её предает, но не в состоянии с ним совладать. – Я ваш сон, – глухо, почти шёпотом, произнёс незнакомец, но в наступившей тишине Кенна отлично расслышала его. – Нет. Сон – то, что происходит со мной сейчас. Незнакомец молчал. Кенна скользнула вперёд, подаваясь к нему, намереваясь схватить и удержать, не позволив растаять в темноте. Повинуясь внезапному порыву, она едва не повисла у незнакомца на шее, но тот перехватил её запястья и удержал. Голубые глаза смотрели на Кенну в упор. – Я когда-то обещал, что дам вам всё. Всё золото мира и все богатства богов. Кенна сглотнула, в страхе глядя на него. Он не мог этого говорить. Не мог знать. Это в самом деле был сон. – Жаль, что не я дал всё это вам. Незнакомец резко отпустил её. Прошелестела листва, и плащ его слился с темнотой. А Кенна осталась стоять, необычайно остро ощутив своё одиночество. Мир, который несколько мгновений назад без остатка принадлежал ей, теперь казался нереальным и чужим.