Глава 23
I ain't runnin', runnin', runnin', runnin'
Runnin', runnin', runnin'
Ain't runnin' from myself no more
I'm ready to face it all
If I lose myself, I lose it all
Та же палата, с теми же запахами хлорки и кварцевой лампы, что пропитали стены. Та же тонкая фигура на койке, прохладная рука и неизменная книга на моих коленях. Я по — прежнему читаю вслух, пытаясь не думать о последней встрече и глазах, что своим льдом, казалось, разрезали кожу, располосовали. Заживо.
Это так глупо — сделать тот самый шаг над бездной, но при этом лелеять надежду, что тебя остановят. И это больно, когда тебя не останавливают, а дают сорваться в пропасть.
Внезапно всё становится просто невыносимым. С громким хлопком закрыв книгу, я откладываю её на тумбочку у кровати и хватаюсь за тощую руку.
— Мамочка… — слёзы льются из моих глаз водопадом, — Мамочка, прости меня. Мне так стыдно. Я просто хотела тебе помочь. Я хотела всё исправить…
Я талдычу без остановки о том, что я пыталась; что я старалась; что я искала все способы — от продажи квартиры, до кредитов и… Но я ничего не смогла сделать.
— Мне так жаль… Я просто… Я хочу, чтобы ты жила. Я хочу, чтобы ты была со мной, рядом и не болела. У меня никого нет кроме тебя. Я не смогу одна, я не справлюсь.
Последние слова прерываются длинным писком. Я вскидываю голову и смотрю на монитор, машинально нажав на красную кнопку в изголовье. Вихрь людей вносится в помещение, меня оттаскивают к двери, но я не успеваю выйти, потому что в палату, дребезжа колёсиками, вносится огромный агрегат.
«Дефибриллятор»: пролетает быстрая мысль в голове.
Треск, стук, писк.
— Ещё, — как в тумане, слышится голос врача.
Треск, стук, писк.
Медленно понимаю, что стук — это тело моей матери, что бьётся о кушетку, когда к её оголённой груди подносятся две похожих на утюги железки. Так же медленно я понимаю, что писк — это кардиомонитор, кричащий о том, что её сердце остановилось.
Какофония звуков становится невыносимой. Треск, стук, писк. И так по кругу.
До тех пор, пока врач не произносит слова:
— Время смерти семнадцать двадцать две.
Я честно готовилась к этому моменту. Где — то глубоко, в недрах моего подсознания я догадывалась, что всё закончится именно так. Я чувствовала ту самую старуху с косой, что стояла возле её кровати каждый день, когда приходила читать книгу; я знала, что она умрёт — это был рак четвёртой стадии, неоперабельная опухоль мозга и от этого не изобрели чудодейственную таблетку.
Но осознание реальности навалилось каменной стеной, сбивая с ног.
— Нам очень жаль.
Я вылетела из палаты и понеслась по коридору, сбивая редких посетителей онкологического отделения с ног. Бежала по ступенькам вниз, держась за перила одной рукой, а другой закрывая рот — затыкая рвущиеся наружу крики.
Только на улице я остановилась и заорала так громко, как могла. Изо всех оставшихся сил.
Вот и всё. Мамы больше нет. Нет её тёплых рук, которые всегда были таковыми — даже в мороз её ладони согревали мои щёки. Нет больше её улыбающегося лица, что всегда было чуточку усталым из — за изнуряющих репетиций. Нет больше наших поездок и редких, а оттого бесценных прогулок по новым местам.
Ничего нет.
Две стадии потери уже пройдены. Шок — когда она впервые прошла обследование. Тогда просто не верилось, что такая успешная, красивая, молодая женщина может быть больна. Никто не верил. Я не верила. После него пришло отрицание.
Отрицание самой смерти, как исхода. Именно из — за отрицания у меня нет больше дома — он давно продан, в надежде, что её вылечат за границей. Из — за отрицания нет больше меценатов, что собирали деньги на лечение первое время, до того, как в Германии поставили окончательный диагноз. Из — за него, отрицания, не осталось даже чести, и её я продала, теша глупую, слабую, наивную надежду.
Клише, но на улице идет дождь. Мои слезы перемешиваются с каплями, падающими с неба, и я совсем не чувствую соли на губах — только безвкусную воду. Я плохо соображаю, куда я — не еду, нет — убегаю, и понимаю, где я оказалась только тогда, когда упираюсь взглядом в известняковую стену знакомого мне дома. Проскакиваю в подъезд и поднимаюсь по лестнице — ноги горят огнем, хотя мне холодно.
Я тихонько скребусь в дверь, но никто не открывает. Наверное, она больше не впускает таких как я, а может мне и вовсе никогда не было за ней места. Прислоняюсь спиной к гладкой поверхности и сползаю вниз, утыкаясь лбом в колени.
Сил не осталось. Бежать от реальности больше некуда. Мне бы просто раствориться в воздухе, исчезнуть — словно и не было никогда меня вовсе.
Не знаю, сколько я сижу вот так, прислонившись к двери и молчаливо глотая слезы. В тишине только тихо гудит вентиляция, да лифт изредка поднимается — спускается. Слышу приглушенные голоса на этажах, кто — то идет домой, а может и из дома. Я же просто сижу, как побитая собака, и оплакиваю свое горе.
Дверь за моей спиной открывается, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не упасть. Поднимаю голову и сквозь пелену на глазах вижу Глеба.
— Что ты здесь делаешь? — раздраженно спрашивает он.
Я не узнаю его. Это не тот человек, которого я знала. Словно он надел маску, а может и снял ее вовсе.
— Уходи, — бросает он, — Уходи, Сабина.
Что, если я и не знала его? Что, если он такой на самом деле?
Холодный. Равнодушный. Жестокий.
Глядя на него, бросающего на меня брезгливый взгляд, и идущего по коридору к лифту, я погрузилась в третью стадию — боль.
Мне кажется, что я полностью состою из боли.
Еще один шаг, и я громко всхлипываю — не нарочно. Шаг, и я проглатываю звуки, вздрагивая всем телом. Шаг, и я закрываю глаза, чтобы не видеть, как он уходит.
Подъезд погружается в тишину. Только мое прерывистое дыхание и бешеный стук сердца, что словно рвется из груди прямо на серую каменную плитку. Я представляю, как от меня на полу остается кровавое пятно, которое смывают грязной тряпкой, а после спускают багровую воду в канализацию. Была девочка — нет девочки, растворилась в потоках дерьма и исчезла без следа.
Дуновение воздуха рядом со мной заставило распахнуть глаза. Я уставилась на ноги, облаченные в спортивные штаны и медленно подняла взгляд.
С глубоким вздохом, Глеб присел передо мной на корточки и, хмурясь, уставился на мое лицо. Внутри зародился леденящий страх — наверное, сейчас он выволочет меня на улицу за шкирку, как бродяжку.
— Я сейчас уйду, — испуганно прохрипела я, — Просто… Дай мне пару минут, и я уйду.
Я снова закрыла глаза, пытаясь дышать ровно. Глубокий вдох, медленный выдох. Вдох — выдох. Вдох — выдох…
— Что у тебя произошло? — его голос раздается справа от меня и я вздрагиваю от неожиданности.
Смотрю на него — он привалился к своей же двери рядом со мной. Согнул ноги в коленях и откинул голову, повторяя мою позу. Он не смотрел на меня — упрямо глядел вперед. На плотно сжатой челюсти дрогнул мускул.
— Мама умерла, — честно и тихо ответила я, словно стены подслушивают.
— И как ты оказалась здесь? — снова раздражение в голосе, прикрытое фальшивой вежливостью.
— Не знаю. Убежала из больницы и… Я уйду. Только успокоюсь и уйду, — твердо закончила я.
Замолчали. Я потихоньку возвращала себе свое самообладание — то ли из — за того, что он просто сидит рядом, то ли просто потому что все выплакала. В тишине я слышала, как тикают наручные часы Глеба и тихую вибрацию этажа.
— У тебя нет никого? Ну, близких людей, друзей? — спросил он полушепотом.
— Нет, — ответила я, не открывая глаз.
— Я нашел в машине обручальное кольцо. Наверное, выпало из твоей сумки.
— Оно у тебя? — я встрепенулась, — Отдай его мне. Это кольцо мамы, — я снова всхлипнула, слезы застелили глаза и потекли потоками по щекам, — Я ношу его с тех пор, как она заболела почти не снимая. Отдай, — вяло потребовала я.
Глеб хмуро посмотрел на меня, а затем выдохнул, словно с облегчением. Быстрым движением поднялся на ноги и протянул руку над моей головой, вставляя ключ в замок. Раздался щелчок и мне тоже пришлось встать — не без усилий.
— Чай будешь?
— Что? — сипло переспросила я. Думая, что ослышалась.
— Чай будешь? — повторил Глеб, — Проходи, ты промокла. Надо тебя отогреть, а то заболеешь.
— Ты же куда — то собрался? — промямлила я, пытаясь отступить в сторону, но его рука легла на дверной косяк и заблокировала пути к отступлению.
— А, неважно, — он повел плечом и натянуто улыбнулся, — Проходи, — мягко подтолкнул меня и мне ничего не оставалось, кроме как войти в его квартиру.