13. Оно того стоило

– Поднимешься ко мне? – спросила я, пытаясь придать своему голосу как можно больше спокойствия и уверенности, и кивнула головой в сторону подъезда. Мирон хитро прищурился и, не говоря ни слова, поднял стекло, заглушил двигатель и вышел из машины. Мы поднялись на лифте на шестой этаж. Молча. Я смотрела на кончики своих туфель, зная, что он смотрит на меня. Это молчание было какое-то неестественное. Словно два человека хотят настолько много сказать друг другу, что просто невозможно выразить это словами и поэтому тишина, но такая густая и волнительная. Мы зашли в мою квартиру, когда я все же сумела попасть ключом в замочную скважину, сняли обувь и прошли на кухню. Я наблюдала за Мироном: он не выказывал вообще никакого интереса ни к чему окружающему, он провожал взглядом все мои движения, улыбался и ждал. – Чай, кофе? – спросила я. – Кофе, – ответил он. – Варить то умеешь? Черт! Нет, конечно! Почему я не умею варить кофе?! Почему из меня такая ужасная хозяйка, у которой на кухне только банка растворимого кофе и пакетики с чаем? Как я вообще живу? Что отвечать? «Дура!» – заорал мой внутренний голос. «Конечно, говори правду! Где ты ему молотый кофе сейчас возьмешь, сели соврешь, что умеешь? Хватит с тебя косяков». – Нет, не умею, – мне было стыдно. – Растворимый будешь? – Ты чего такая дерганная, Высоцкая? – спросил Мирон, подойдя ко мне близко-близко. – Что-то случилось? Я почувствовала его запах. Я никогда ни от кого не слышала прежде этот аромат, но сейчас, почувствовав его от Мирона, я поняла, насколько он мне знаком теперь. Как же я скучала по этому запаху. Что теперь-то отвечать? Что это со мной на самом деле? Чего я такая дерганная? – Да ничего особенного, – замялась я и отступала к плите. – А я-то уж испугался, – улыбнулся он, а его взгляд молнией скользнул к моим губам и тут же обратно глаза в глаза. – Пришла ко мне Виктория Высоцкая, адвокат. Говорит, что мне необходимы ее консультации… – Послушай, – я окончательно растерялась. – Ты давай сядь вот тут, а я пока буду кофе делать. Я повернусь к тебе спиной и скажу все, что собиралась. Только ты молча выслушай, а издеваться надо мной будешь потом, ладно? – Ладно, – засмеялся он и сел за стол, все еще провожая взглядом все мои нелепые передвижения по кухне. Я отвернулась от него, включила чайник, достала две чашки, банку кофе, сахар, пару ложек и начала: – Я привыкла жить самостоятельно уже довольно давно. Я сама всего добивалась в жизни и эту работу я буквально выгрызала зубами. Тот корпоратив был для меня очень важен и поначалу я была в бешенстве, когда ты представился моим женихом. Затем я начала беситься от того, что ты меня обнял. Ты мне очень не понравился сначала. Ты был очень наглым и нахальным, пока мы ехали. Я готова была тебя убить, когда ты лапал меня. А когда ты прилетел за мной в Испанию, я хотела тебя в море утопить. Я просто была очень напряжена в те дни, потому что мое повышение стояло под вопросом. И я злилась, злилась, очень злилась на тебя. Но потом я немного успокоилась… Точнее: это ты меня немного успокоил. И я перестала на тебя злиться. И ты даже начал мне казаться симпатичным. Но я видела эту дуру в желтой шляпе и ее коленки. И тогда я подумала, что ты… И ко мне ты тоже начал приставать, а я не понимала, что ты во мне нашел общего с этой дурой. Но ты не унимался и был таким милым, что ли. И веселым. И перестал меня злить. А потом мы поехали ужинать, я выпила… А потом ты ударил Макарова… А потом утром я увидела тебя рядом, и как ты тогда волосы мне с лица убрал… А потом этот футбол… А потом… Я как дура продолжала перечислять по хронологии все эти события, которые оживали в моей памяти, как будто случились минуту назад, но никак не могла перейти к сути. Это ведь очень сложно сказать. Это вообще не должны делать девушки первыми. – …а потом в аэропорту я наговорила тебе… Мирон, я на самом деле так не думаю и я по тебе очень скучала эти дни, правда… Я не поняла, как это получилось, но он подлетел ко мне просто молниеносно. Я не успела ничего сообразить, а он так резко развернул меня к себе лицом так, что я рукой смела на пол все чашки и банки. Чашки разлетелись в дребезги, кофе и сахар рассыпались по всему полу. Мгновение он выжидал, крепко прижимая меня к себе одной рукой, а другой снова запутался в моих волосах, и смотрел на меня голодными и хищными глазами. А у меня остановилось сердце. От испуга и от счастья, потому что он смотрел на меня так, что я поняла все без слов. Это мгновение длилось вечность, а потом он меня поцеловал. Я помнила все его поцелуи. Это было не похоже ни что, что поддавалось бы описанию. Я просто теряла сознание оттого, что он здесь и сейчас. А поцелуй просто снес мне голову. Это было так тепло, так влажно, так вкусно, так сильно, так нежно, так страстно одновременно, что я легко поддалась его желанию усадить меня на стол, на котором я только что пыталась приготовить этот чертов кофе. Все, что происходило на этом столе, я запомню на всю жизнь. Я не помню последовательности наших действий: кто с кого срывал одежду, кто кому и что разорвал в клочья, кто в кого впивал пальцы и ногти, боясь, что если объятия будут не такими крепкими, то один из нас исчезнет, кто кого обвивал руками или ногами, чтобы слиться во что-то одно большое сильное, страстное и горячее, кто двигался сильнее, он в меня или я на него – этого я не помню. Но я помню ощущение, которое испытывала с каждым вздохом, с каждым звуком, с каждым взглядом. Это была не я. Это была какая-то другая женщина, которая жила во мне и спала до этой минуты. Она проснулась и я не понимала уже, как раньше я могла быть другой. Как я прожила столько лет без него, без Мирона. Как я жила без его улыбки, без его прикосновений, без его поцелуев, без его наглости, без его загорелого тела, без его сильных рук, которые держали меня сейчас так крепко, что я уже ничего не боялась. Когда мы, наконец, закончили, на полу было практически все, что стояло до этого у меня на столе. Как будто что-то взорвалось. В сущности, и взорвалось: это были мы – я и он. Я крепко обнимала его за шею, прижимаясь к нему всем телом и понимая, что он мой. А он, обхватив мою спину, держал меня так сильно, что я понимала: теперь я принадлежу ему. Мы дышали как два загнанных зверя. Два счастливых зверя, для которых нет ничего и никого вокруг. И мне было не страшно смотреть ему в глаза. – Высоцкая, – прерывистым шепотом произнес он. – Если ты сейчас не побежишь в ванную, то у нас, возможно, будут дети. А я бы с этим повременил. – Я бы тоже, – так же прерывисто прошептала я. И тогда он перехватил меня, легко как пушинку поднял со стола и двинулся к дверям. – Где у тебя тут ванная? – Налево, – мяукнула я. Он шлепал голый по моей квартире и нес меня в душ. А когда я вышла, он поймал меня сразу же, снова прижал к себе и с игривой улыбкой ласково произнес: – Надеюсь, что когда я выйду из душа, ты не скажешь мне, что в моих услугах больше не нуждаешься? – Хватит! Перестань, – опустив глаза, ответила я. – Мне и так стыдно и неудобно. Не добивай меня. – Тебе стыдно и неудобно, Высоцкая? – рассмеялся он в ответ. – Да ты меня домой привела после трех дней знакомства! Меня: незнакомого мужика, которого ты вообще не знаешь, который вынес тебе мозг, грязно домогался и преследовал как маньяк! Ты меня не боишься, маленькая моя? – Не боюсь, когда ты так меня называешь, – ответила я поцеловала его. Пока он был в душе, я попыталась навести порядок на кухне, но это было невозможно. Во-первых, тут нужен батальон уборщиков. А, во-вторых, меня шатало от удовольствия, ноги меня не слушались и мне все время хотелось сжимать их, что сразу напоминало мне о том, чем мы сейчас тут занимались. Поэтому я уселась на подоконник, уперлась ногой в стол и закурила. И ждала его. Ведь на самом деле я ничего о нем не знала. Хотя… Он говорит по-испански и, возможно, по-французски. Он любит белую одежду и ненавидит растворимый кофе. Он много путешествует, занимается спортом, но при этом курит и пьет. У него своя автошкола и большая черная машина. Боже, сколько вопросов хочется ему задать! Боже, какая я счастливая вот прямо здесь и сейчас! Я ощущала это, я это понимала и я этим наслаждалась. – Поехали в магазин, – крикнул Мирон из ванной. – Купим нормальный кофе и я научу тебя его варить, Высоцкая. Я улыбнулась: «Высоцкая» из его уст звучала точно так же, как и раньше, но я слышала все совсем по-другому. – И вообще, я есть хочу, – он уже стоял в дверном проеме. – Готовить то хоть умеешь? Я снова опустила глаза. – Господи, что ж ты за человек то такой? – засмеялся он, пойдя ко мне вплотную и щекоча своим носом мой. – Обычный женский человек я. Работающий и одинокий. – Я буду приходить к тебе очень часто, Высоцкая. И пусть у тебя будет нормальный кофе и еда. Поняла меня? Я кивнула. Мне хотелось его слушаться. Мне нравилось, что он командует. И он это почувствовал. – Ты как-то обещала меня слушаться? Ты это помнишь? – Помню. – Будешь? – шепотом. – Буду, – шепотом. И снова поцелуй. В общем, в супермаркет мы этим вечером так и не поехали. Мирон разбудил меня рано утром на следующий день. Всю ночь я спала. Наконец-то я смогла заснуть. Я просто провались в сон, когда он обнял меня, и так проспала до самого утра. В его руках. Это было так хорошо, что казалось, что вся моя жизнь теперь превратилась в сон. – Я поехал в зал, позанимаюсь и поплаваю, – говорил Мирон, одеваясь. – И где-то после обеда за тобой заеду. Поедем погуляем, покатаемся и где-нибудь поедим. Будь готова, Виктория Андреевна. Я потянулась и улыбнулась. – Я – Высоцкая, ты не забыл? – Тебя забудешь, как же. – Я буду ждать тебя. – Я скоро приеду, маленькая моя. Он поцеловал меня, зарычал, натянул на меня оделяло, опасаясь, что тренажерный зал окажется под угрозой срыва, как вчера супермаркет, и ушел. А я осталась. Внутри меня бушевал разноцветный ураган, меня рвало на части от эмоций. Хотелось кому-нибудь срочно позвонить и все-все-все рассказать, потому что такое счастье, которое меня сейчас накрыло, во мне одной не помещалось. Весь мир должен знать, как мне хорошо! Но, собираться было нужно. И кухню все-таки привести в порядок. И чем-нибудь занять себя до обеда. А чем я вообще по выходным занималась дома? Господи, я не могла этого сообразить. Мне ничего не хотелось, кроме того, чтобы Мирон уже побыстрее приехал, потому что я уже без него скучала. Было уже около трех часов дня, а его все еще не было. И у меня закончились сигареты, но я не решалась выскочить на улицу и пробежаться до ближайшего ларька, потому что мне было страшно подумать, что он придет, а я не открою ему дверь. И я его ждала. И мне было приятно его ждать. Потому что все только начиналось. Мирон приехал в пять. Не стал подниматься, объяснив это тем, что мы не сможем выйти из квартиры. Мы доехали до центра, бросили машину во дворах у бульварного кольца, прогулялись до кофейни, выпили кофе, еще немного прогулялись пешком, потом заехали в ресторан, где он плотно поужинал, а я смотрела на него, слушала его, смеялась над его подтруниваниями надо мной и с ума сходила от счастья. Эту ночь он тоже провел у меня. И с третьей попытки мы все-таки добрались до супермаркета, где он, наконец, купил большую пачку кофейных зерен. А потом мы долго ездили и искали «правильную» турку и кофемолку. И он учил меня варить кофе. Но в этом я оказалась совершенно бездарной, за что была трижды наказана своим любимым учителем. И когда в воскресенье вечером я провожала Мирона у дверей, мне казалось, что я не смогу с этого дня спать одна. – Я приеду завтра вечером, маленькая моя, – тихо сказал он, проводя пальцем по моим губам. – Во сколько? – В девять. – Я буду тебя ждать. – Я знаю, – улыбнулся он мне в ответ.